Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Посмотрите новые поступления ... Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Всеобщая история >> История политической идеологии >> Советология и россиеведение | Аннотации книг
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Научные статьиНиколай Троицкий: От симбирского повстанца до директора Мюнхенского института по изучению СССР

Обзорные статьиИстория второй волны российской эмиграции

Аннотации книгИстория русского зарубежья в публикациях серии Материалы к истории русской политической эмиграции

Научные статьиБ.А. Бахметев дипломат, политик, мыслитель

КнигиГде ты, моя Родина?: В РОССИИ

Аннотации книгРассказы о русских людях в Эстонии

Популярные статьиПоследний энциклопедист

КнигиГде ты, моя Родина?: ПОСЛЕДНЕЕ

Книги"Введение в криптографию" под редакцией В.В.Ященко: Ж. Верн, ``Путешествие к центру Земли''

КнигиРусский Харбин

Научные статьиАрест Экзарха

Популярные статьиПопов А.В. Санкт-Петербург в культуре русского зарубежья: город на берегу Мексиканского залива

КнигиСофронова Е.И. Где ты моя Родина?

Научные статьиСеминарий имени академика Н.П. Кондакова

КнигиЮ.В.Рождественский "Теория риторики": гомилетика

Популярные статьиКонцепция естественной теологии в биологических работах Джона Рея : (1)

Популярные заметкиПотомков "детей лейтенанта Шмидта" нельзя оставлять без присмотра

Обзорные статьиКультурное наследие российской эмиграции

Популярные статьиПоследний Архипастырь Маньчжурии

Научные статьиОдесский М. П., Поэтика власти на Древней Руси.

Троицкий - живой последний свидетель и активный участник событий 40-х и 50-х годов. Он сумел донести до нас не только воздух той эпохи, но и многие документы. Сквозь текст воспоминаний НА. Троицкого, в звучании голосов его покойных друзей и коллег доносится до нас сквозь чудовищные помехи голос другой России, которая еще жила и пыталась выбраться из-под глыб. Ты, мое столетие...
5.10.2010 12:04 | Русское Зарубежье
     [Рецензия] [Текст] / Грибанов Александр // Знание - сила. - 2007. - N. 9. - С. 124-125. - Троицкий И. А. Ты, мое столетие... (Материалы к истории русской политической эмиграции; вып. 11). - М.: Институт политического и военного анализа, 2006. - 496 с.

Ты, мое столетие...



Первое (но не главное и не единственное) впечатление исходит не столько от книги, сколько от автора. Николай Александрович Троицкий родился в 1903 году в деревне Вешкайма Симбирской губернии. Он пережил коллективизацию, индустриализацию, террор тридцатых годов (от многомесячного следствия на память остались перебитые пальцы рук и невозможность чертить - профессиональная смерть для архитектора). Пошел на фронт в 1941 году. Был в плену, едва не умер от голода. Примкнул к власовскому движению. Пережил трагический конец Русской Освободительной армии, сумел уйти от охоты на русских невозвращенцев во второй половине 40-х годов, Позднее создал Русскую библиотеку в Мюнхене, организовал и возглавил Институт по изучению истории и культуры СССР. Уже старше пятидесяти лет от роду вынужден был эмигрировать в США. Выучил там английский, получил степень по библиотечному делу, стал заведующим отделом славянских книг и периодики в Корнельском университете. Опубликовал несколько совершенно оригинальных книг, первую библиографию Пастернака. Жив, слава Богу, и достало сил написать еше эту автобиографическую книгу.
Пожалуй, читая автобиографию НА Троицкого, первым делом я вспомнил слова Л.Н. Толстого в самом начале Хаджи Мурата: Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братии кругом его.
Экая энергия! - подумал я. - Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается.
Миллионы троицких уничтожили, а этот все еше не сдается. Необычно устойчивое, неистребимое чувство собственного достоинства обычно мешает человеку выжить, а здесь - помогло. То, что по-русски называется непокорство, по-польски называется неподлеглость. Польское слово чуть-чуть точнее описывает это удивительное качество - стоять до последнего вздоха на своих ногах.
Очень существенный компонент в этом чувстве собственного достоинства память о многочисленных родных, односельчанах, учителях, друзьях, коллегах, случайных знакомых, которые подали ему руку помощи в трудную минуту (а таких минут было много). Он не одинок, даже когда он один: он частица чего-то большего, нежели один человек. И поэтому он всегда остается человеком. Троицкий, автор книги, постоянно сообщается с этим большим человеческим множеством, сообщается на равных, а потому охотно дает право высказаться своим близким. Так включаются в книгу голоса архитектора Стефана Сергеевича Карпова (статья Что такое архитектура) или Филиппа Михайловича Легостаева (воспоминания У истоков СБОНРа, где речь идет об образовании Союза борьбы за освобождение народов России), или Веры Григорьевны Фурсенко (воспоминания Остовцы).
Вера Григорьевна Фурсенко - вторая жена НА Троицкого. Оки повстречались в послевоенные годы, связали свои судьбы и по сей день живут вместе. Ее история - это история сотен тысяч молодых людей, угнанных немцами на работы на территорию Третьего Рейха. В эпическом рассказе о выживании этой семьи ее голос и ее роль совершенно неоценимы.
Текст В.Г. Фурсенко, как и текст Легостаева, уже публиковался Троицким в книге В поисках истины. Пути и судьбы второй эмиграции М., РГГУ, 1997). Настойчивость Троицкого можно понять. Он хотел бы, наверное, опубликовать своих друзей, своих погибших многократно. Его пафос очень близок к пафосу Архипелага ГУЛаг: выкрикнуть на весь мир свидетельство за тех, кто погиб в с кляпом во рту, кто умирал молча, кто тонул без крика. Сказать за тех, кому не дали даже предсмертного стона, свидетельствовать за тех, кого оболгали тысячи раз - безнаказанно. Это определяет и тональностъ, и интонацию, и существо книги Троицкого.
Речь, однако, идет не только об индивидуальных судьбах, но и об общей судьбе если не страны, то значительной ее части. О тех, кто - отведав опыта 20-х и 30-х годов - хотел изменить результаты гражданской войны, кто более не желал покорствовать. Солженицын интуитивно сочувствовал этому немалому контингенту зеков в Архипелаге: Пока была наша сила - мы всех этих несчастных душили, травили, не принимали на работу, гнали с квартир, заставляли подыхать. Когда проявилась наша слабость - мы тотчас же потребовали от них забыть все причиненное им зло, забыть родителей и детей, умерших от голода в тундре, забыть расстрелянных, забыть разорение и нашу неблагодарность к ним, забыть допросы и пытки НКВД, забыть голодные лагеря - и тотчас же идти в партизаны, в подполье и защищать Родину, не щадя живота. Возьму на себя сказать: да ничего бы не стоил наш народ, были бы безнадежными холопами, если б в эту войну упустили хоть издали потрясти винтовкой сталинскому правительству, упустили хоть замахнуться да матюгнуться на Отца родного. У немцев был генеральский заговор - а у нас?
Наши генеральские верхи были (и остались по сегодня) ничтожны, растлены партийной идеологией и корыстью и не сохранили в себе национального духа, как это бывает в других странах. И только низы солдатско-мужицко-казацкие замахнулись и ударили. Это были сплошь низы, там исчезаюше мало было участие бывшего дворянства из эмиграции или бывших богатых слоев, или интеллигенции. И если бы дан был этому движению свободный размах, как он потек с первых недель войны, то это стало бы некой новой пугачевщиной... Но не суждено было ему развернуться, а погибнуть позорно с клеймом: измена священной нашей Родине! (Александр Солженицын. Архипелаг ГУЛаг. Том 3)
Но Троицкий рассказывает о себе и как раз об офицерском составе власовского движения, о профессиональных военных - таких, как полковник Нерянов, об учителях, журналистах, строителях. Это все была интеллигенция в первом, от силы во втором поколении, созревшая уже при советской власти и познавшая на собственной шкуре все пре лести коммунистического режима. Это были люди, мечтавшие вовсе не о новой пугачевщине, а о новой российской государственности. В исключительно невыгодных условиях люди из окружения Власова старались нащупать, угадать контуры и содержание того строя, который в их мечтаниях должен был сменить изуверский сталинский режим.
Разобраться с ходу в этом существенном историческом материале не получится. Материал требует тщательного изучения, глубокого понимания времени, обстоятельств, условий публичного дискурса и специфики тех разговоров между собой, которые, конечно, велись среди власовского окружения и во власовских частях. И тут книга Троицкого представляет значительную историческую ценность. Ценность тем более значительную, что в ней, кроме того, содержится материал исключительной важности о работе Института по изучению истории и культуры СССР в Мюнхене, где эмигранты-исследователи сумели во многом осмыслить уроки военных лет, а также положить практическое начало советологическим штудиям на Западе.
Троицкий рассказывает о своем детище, об институте, в широком контексте эмигрантской жизни и политической борьбы: попытки найти общий язык с эмигрантами первой волны, попытки создания единого фронта против коммунистического режима в СССР, попытки объяснить союзникам на Западе существо режима, съевшего к тому времени пол-Европы и значительные куски на азиатском континенте. Рассказ этот ведется неторопливо, с предельной честностью. Это рассказ - большей частью - о неудачах, но существенные исторические уроки кроются в глубине и в корне этих неудач.
Троицкий - живой последний свидетель и активный участник событий 40-х и 50-х годов. Он сумел донести до нас не только воздух той эпохи, но и многие документы. Сквозь текст воспоминаний НА. Троицкого, в звучании голосов его покойных друзей и коллег доносится до нас сквозь чудовищные помехи голос другой России, которая еще жила и пыталась выбраться из-под глыб. Сумеем ли мы расслышать этот голос? Сумеем ли вникнуть в исторический и человеческий смысл той - другой России?


Написать комментарий
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования