Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Зарегистрируйтесь на нашем сервере и Вы сможете писать комментарии к сообщениям Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Отечественная история >> История Русской Православной Церкви | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Аннотации книгГде ты, моя родина?

КнигиСофронова Е.И. Где ты моя Родина?

Обзорные статьиИстория второй волны российской эмиграции

Биографии ученыхДве страсти

Учетные карточкиМузей истории МГИМО

Аннотации книгНовое исследование по истории российского православного зарубежья

Аннотации книгИстория русского зарубежья в публикациях серии Материалы к истории русской политической эмиграции

Популярные статьиПоследний Архипастырь Маньчжурии

Аннотации книгЧеловек столетия

Популярные статьиВыступление В.В. Путина на Конгрессе соотечественников проживающих за рубежом

Популярные статьиЗакон Судьбы. О трагедии Александра Галича

Популярные статьиПроблемы собирания зарубежной архивной Россики

Научные статьиМатериалы к изучению деятельности русских археологов в Маньчжурии

Аннотации книгЯ ранен печалью

Научные статьиНиколай Троицкий: От симбирского повстанца до директора Мюнхенского института по изучению СССР

Аннотации книгСлавянские и баптиские церкви в Австралии

Популярные статьиГребенщиков Г.Д. Дары кораблекрушения

Аннотации книгМатерик русского зарубежья

Популярные заметкиМарина Ивановна Цветаева

НовостиХХ век. История одной семьи


Горное местечко, куда мы прибыли в то лето, находилось в той же полосе от Суйдуна на север, но только на тот раз в горах, расположенных по северной стороне реки Или, то есть у подножия Джунгарского Хребта. Мазарка виднелась в синеющих вдали горах, расположенных как раз напротив, за долиной. С нами переехала и Варя со своей семьей, поселившись в находившейся там небольшой избушке. Была ли там старая мельница, которую папа арендовал и поправил, или он выстроил новую из ничего, я что-то не могу припомнить, но во всяком случае там опять появилась для нас возможность жить и работать на мельнице. Ущелье, в котором мы обосновались, было очень красивым и называлось оно Копырлы. Поскольку около мельницы была только одна избушка, то нам жить оказалось негде, поэтому мы поселились под стоявшим неподалеку китайским вязом. Это было толстое дерево, которое раскинуло свои ветви во все стороны, а шарообразная верхушка была густо усеяна листвой. В общей сложности ветви с пышной листвой переплетались между собой, образуя навес в несколько ярусов, так что даже солнечные лучи не могли пробиться сквозь такую толщу. Мои братья сделали из сырого дерева и веток подвесные кровати, на которых мы потом спали все лето, а мама поставила стол и слепила очаг тут же под деревом. Наша живая крыша была настолько плотной, что даже дождевая вода сквозь нее не проникала, а если в сильный ливень в некоторых местах начинало капать, то мы просто перебрасывали постель в другое, более надежное место. Дожди, как и в Мазарке, бывали проливные, теплые, после чего выходило солнце и, поблескивая в лужах и разбросанных каплях дождевой воды, радовало ожившую природу.

Мне кажется, у читателя появится немало вопросов о нашей обстановке - шкафах, нормальных кроватях, диванах и пр. Могу ответить, что в нашей квартире в Кульдже стояли две кровати, мамин ящик и стол, а об остальном мы и понятия не имели. Часто вместо стула или табуретки обходились простым деревянным чурбаком и не грустили, что плохо живем. А тут возникает второй вопрос: "А где пекли хлеб?" Ответить на этот вопрос мне будет немного труднее, так как сделать печку не могли по той причине, что для этого потребовались бы кирпичи, которых у нас не было. Поэтому папе, маме и Варе просто пришлось найти другой выход из затруднительного положения, что они и сделали: в склоне горы лопатой вырыли русскую печку, которая потом нам и служила.

Благодаря тому, что погода была постоянной, и температура всегда стояла ровной, мы и могли вот так жить в природе, которая, казалось, сама содействовала нашему благополучию. Такого климата я ни в каком другом месте не встретила.

Странное дело, несмотря на то, что в моей памяти довольно часто всплывали эпизоды нашей прошлой жизни, но они являлись и исчезали, не оставляя на душе ни печали и никакого другого беспокойства или волнения. По-видимому, в реальной жизни мы просто не осознавали, что такая жизнь не является нормальной, и поэтому встречавшиеся на нашем жизненном пути трудности принимались безропотно, а мешающие жить жизненные неурядицы, по возможности, нами сглаживались.

Местность в Копырлах была чрезвычайно красивой: широкое с плоским дном ущелье было покрыто кудрявыми деревьями и всевозможной зеленью, и по нему с шумом текла чистая река, усыпанная различного размера серыми закруглившимися камнями с отшлифованной поверхностью. Вода в реке искрилась и пенилась, разбиваясь о встречавшиеся камни, и была настолько чиста, что было видно дно, покрытое камнями и песком. По дну проносились стаи различного размера рыб, которые иногда, разыгравшись, одна за другой выпрыгивали из воды, придавая особую красоту этому великолепному зрелищу. Местность в той части ущелья была обильно покрыта травой с полянками и пересекающими их дорожками. Деревья росли в основном лиственные, не густо, с кудрявыми макушками. В сравнении с Мазаркой окружавшие горы были не высокими и довольно отлогими, по склонам которых росло множество диких яблонь и абрикосов, дававших очень хорошие и крупные плоды. Живя последующие годы на Западе, я в магазинах не встречала такого размера абрикосов, несмотря на то, что они выращивались в садах. Яблоки же, которые там росли, были крупными и сочными, но кисловатыми. Ранним летом мы постоянно рвали незрелые плоды абрикосовых деревьев и ели. Жалеть и ждать, когда плоды поспеют, не приходилось, так как их было так много, что осенью, осыпавшись, если они не гнили, то просто высыхали, несмотря на то, что когда они поспевали, мы их собирали мешками для еды, сушки, варенья и пастилы. А высохшие под деревьями абрикосы если бы кто-то захотел собрать, то вполне мог бы это сделать. Кстати, как абрикосы, так и яблоки, и вообще любые фрукты в Кульдже и ее окрестностях почти никогда не были червивыми, сама природа охраняла их от этого.

В Копырлах фруктовые деревья росли по нижним склонам гор и были разбросаны по всему ущелью. Помню, как однажды я, Варя и Валя отправились на конях, чтобы привезти мешки с фруктами, но поехали мы без седел. Пока мы ехали по отлогим дорожкам все было хорошо, но когда наши кони пошли на гору, и Гнедко, на котором я сидела, начал быстро взбираться вверх, я, прокатившись по его гладкой спине, не успела опомниться, как мягко скатилась под косогор. Там же, в Копырлах, со мной произошел еще один неприятный случай во время сбора абрикосов. Хотя фруктовые деревья обычно росли у самого подножия ущелья, местами они встречались на довольно крутых склонах, и поэтому, поднимаясь по ним, мы обычно хватались за росшие стебли какой-нибудь сорной травы. Так я, поднимаясь, ловила перед собой крупные стебли и, протянув руку вперед, вдруг увидела на стебле, за который я только что хотела взяться, обвившую его толстую змею с головой, направленной в мою сторону. Я вмиг скатилась с той горы и была очень рада, что все обошлось благополучно.

Со змеями у меня был еще один случай, когда мы уже жили в избушке после того, как она освободилась. Я сидела под тем большим деревом, под которым мы прожили лето и что-то делала, а когда взглянула в сторону, то совсем близко от себя увидела змею. Я вскочила и хотела бежать, но когда повернулась в другую сторону, там тоже недалеко от меня была вторая змея, а повернувшись в третью сторону, я увидела третью. В тот раз я, вероятно, полетела, не касаясь земли. В Копырлах змеи были такими же ядовитыми, как и в Мазарке, и особенно весной, тогда как поздней осенью они становились менее опасными. Однажды в такую осеннюю пору змея укусила Колю, а он об этом не знал, и только по недомоганиям с признаками укуса змеи понял, что он подвергся такой страшной опасности. К счастью, укус тот оказался для него не смертельным, и его недомогание прошло бесследно.

Ущелье Копырлы было отделено от внешнего мира горным хребтом, через который шла накатанная телегами дорога. Хотя этот подъем был крутым, однако сравнить его с подъемом Мазарки было невозможно, поскольку повозки поднимались на гору намного легче, хотя и с передышками. Недалеко от того подъема и дороги находилась наша мельница с избушкой, в которой мы потом жили, и дерево - наше первое пристанище. В перемежку с другими травами там росло так много конопли, что мне с трудом представляются те места без красивых, с роскошными листьями и высокими стеблями, к тому же и вкусными семенами растений. Когда уже на Западе я узнала, что это безобидное, красивое и полезное растение запрещено, мне казалось, что я что-то потеряла, поскольку моя жизнь была рядом с ним. Растение и люди там жили вместе не сотни, а тысячи лет и ничего в нем плохого не находили, а тут такое открытие и на него гонение. Кто тот человек, который увидел в конопле это свойство и преподнес свое открытие обезумевшему от безделья человечеству?

Когда мы переехали в Копырлы, у нас все еще был конь Гнедко, которого мы все любили за его покорность и трудолюбие, а также за то, что он был смирным и ласковым настолько, что вокруг него можно было ходить без всякой опаски. Чтобы кони могли пастись и не уходили далеко, их, как у нас говорили, "треножили", т.е. связывали три ноги на определенном расстоянии друг от друга. В таких случаях лошадь двигала тремя ногами, в то время упираясь в землю одной, и делала прыжок. В один из летних дней Гнедко пасся на возвышавшейся рядом горе, через которую наискось переваливала дорога, и вдруг кто-то из наших заметил, что Гнедко, кувыркаясь, покатился по горе вниз. От ужаса увидевший закричал: "Гнедко! Смотрите Гнедко с горы упал!" и побежал, поднимаясь вверх, к небольшому плоскому выступу на горе, об который Гнедко, скатившись, ударился. Мы все до одного тоже побежали вверх к печальному месту, где с негромкими стонами лежал наш Гнедко. Он даже пробовал поднять голову, обводя всех своими грустными глазами, как бы упрекая и прощаясь, зная, что видит нас в последний раз. Он как бы говорил: "Если бы я не был стреноженным, я бы не упал". Вся наша семья тогда чувствовала перед ним свою вину, но ничего сделать не могли. Побыли мы с ним некоторое время, погладили его, поплакали, а чтобы он не мучился, кто-то из чужих принес ружье, так как у нас никогда ружья не бывало, и Гнедка нашего не стало. Так тяжко мы должны были расстаться с нашим любимым конем. Даже теперь, когда вспоминаю прошлое со всеми подробностями, невольно выступают слезы на глаза, и чувствуется та боль, которую чувствовал Гнедко при своем падении.

Без коня мы жить не могли, поэтому купили другого и назвали его Савраской. Это был большой конь, сильный, но в то же время строптивый и вредный. Пришлось Коле с ним не раз воевать и даже бить за непослушание. Постепенно Савраска делался более покладистым и, в конце концов, стал тоже хорошим конем, и даже незаменимым, так как был трудолюбивым и надежным. Коля хотя и наказывал его, но любил, и конь, вероятно, чувствуя это, постепенно менялся.

Прожив лето, Варя с семьей куда-то переехала, освободив избушку, в которую к осени смогли переселиться мы. Это была маленькая избушка, состоявшая из одной комнатки с очень маленькими сенями. Как у нас было в комнате я не запомнила, но хорошо помню, что мы в ней спали на кроватях.

Кроме нас в том месте, где мы жили, никого не было, хотя в верховьях того ущелья на своих пасеках проживало еще несколько русских семей. Когда же наша мельница начала работать, то к нам вновь стали приезжать казахи, чтобы молоть свою пшеницу, и у нас народ, как и раньше, перестал убывать. Иногда в подарок казахи нам привозили кумыс, айран и пр., и я не могла забыть того, как один раз казах вылил в нашу чашку из своего меха (кожаного мешка) айран, а по его поверхности, как рыбки, быстро поплыли два мушиных червяка. Казахские кумыс и айран были особенно вкусными, и мы все любили их пить. Русские хотя и пробовали перенять у казахов приготовление айрана, однако такого вкусного никогда не получалось, может быть, оттого, что не хватало кожаных мехов и нечистоплотности.

После переселения из Мазарки наши коровы подохли, поэтому сколько скота у нас было в Копырлах, я не знаю, тем более что, оставив для молока одну или две коровы, остальной наш скот мы отвели в горы, что сделать было необходимо, так как у оседлого населения скот всюду отбирали. Дела с учетом у правительства тогда еще не были налажены, поэтому о перегоняемом скоте никто не знал, и его не отбирали. Отобранный же правительством скот оставался без ухода, и я не раз видела стоявших с опущенной головой тощих коров, которые были уже при смерти. Жалко было скот, но что поделаешь, кому-то захотелось, чтобы так было.

Немного выше нашей мельницы на пасеке жила вдова Скворцова с дочерью года на два постарше меня, и мы иногда ходили к ним, где нас угощали медовым квасом. Были ли у Скворцовой еще дети, что-то не припомню, но в верховьях нашего ущелья жило еще две или три русских семьи, в которых тоже была молодежь. Иногда в праздничные дни собирались все вместе, как молодежь, так и подростки, и шли на прогулку по ущелью. Ущелье было красивым, с бегущей речкой и переброшенными через нее бревнами, служившими для пешеходов мостиками. Но такие прогулки у нас бывали очень редко, а чаще воскресные и праздничные дни мы проводили дома. Умывшись утром, мы прибирали в своей комнате и, что можно было, на улице, а потом отдыхали, кто как мог. Если была книга, то я старалась в такие дни что-нибудь прочесть, но книги не всегда у нас были, поэтому я просто ходила по своим любимым местам и любовалась природой.

Как правило, по всем окружавшим Кульджу горам росла малина, и наше ущелье не было исключением. Но, к сожалению, малина обычно не росла у подножий гор, а поэтому, чтобы попасть в те места, где она росла, надо было добираться на лошадях, а потом уж лазить по горным зарослям в поисках малинника. Нередко во время таких поисков мы приходили в места, где были свежие следы медведя: вывернутые пни или обсосанные остатки свежей малины, висевшие на стеблях. Мы всегда были рады тому, что медведи позволяли нам свободно пройти мимо, или, вернее сказать, что у нас никогда не происходило с ними столкновений.

Когда поспевала малина, мы каждое лето уделяли один день на поездку для ее сбора. В такой день мы поднимались утром рано, брали ведра, корзины, хлеб, все привязывали на оседланных лошадей, садились на них сами, часто по двое на лошадь, и отправлялись в путь. Чтобы предостеречься от укусов змей, мы с Валей надевали брюки наших братьев, блузки с длинными рукавами, а на ноги натягивали толстые носки. Коля хорошо ориентировался в горах и по их виду легко определял, на каких косогорах должны были быть места малины. Большую роль в этом отношении играло расположение гор по отношению к северу, западу, востоку или югу. Когда Коля определял, что на том или ином косогоре, мимо которого мы проезжали, растет малина, то мы останавливались внизу ущелья, оставляли лошадей и с ведрами шли на гору пешком. Горы в таких местах, как правило, были очень крутыми и высокими, но не со сплошным подъемом, а местами прерываемые пологими откосами, на которых часто располагались малинники. Горные косогоры, а особенно их низовья всегда были покрыты кустарниками и высоким бурьяном, и поэтому впереди всегда шел Коля, а мы тянулись за ним гуськом до тех пор, пока не попадали в горный лес, где меж редких кустарников появлялось легко проходимое пространство. В таких местах в поисках малины мы расходились, но никогда не терялись. Первая малина, конечно, всегда шла в рот, и только насытившись, мы начинали ее собирать в висевшие через плечо ведра. Ведра мы никогда не носили в руках, так как руки должны были быть свободными, чтобы держаться за деревья или прутья зарослей во время подъемов и спусков.

Так мы незаметно поднимались на самый хребет горы, покрытый осиновым лесом, откуда хорошо виднелось все утопавшее в зелени ущелье с его ушедшим далеко вглубь дном. Мы усаживались поудобнее под деревьями, а нежный, теплый ветерок, ласкаясь, веял, неся с собой горную приятную свежесть. Хорошо было там посидеть под говор осиновых листьев, которые неугомонно о чем-то все шептались, создавая своеобразный музыкальный аккорд. Что-то непонятное чувствовалось в те минуты: не то грусть, не то раздумье, а может быть, какая-то тоска, что-то унылое и необъяснимое, но только не радость. И мне кажется, в те минуты, внимая этому удивительному чувству, некоторое время мы все сидели притихшие, не проронив ни слова. Отдохнув немного, мы начинали спуск, который оказывался труднее подъема. Горная земля была мягкой и пышной, так что легко уходила под нашими ногами, и мы должны были постоянно за что-нибудь держаться руками, чтобы не сорваться и не упасть вниз. А наши мальчики однажды придумали сесть верхом на палки, упершись ими позади, а каблуками своих ботинок впереди в поверхность косогора, и нестись на этих палках вниз, но такая игра была очень опасной, что они и сами вскоре поняли. По пути нам встречались заросли вперемежку с торчавшими корневищами и лежащими рядом повалившимися стволами деревьев, перемешавшихся со сгнившими корой, ветками и осыпавшимися листьями. Красивые могучие ели, расстилая свои нижние ветки над поверхностью косогора, величественно возвышались над всякой мелочью своими сужающимися макушками, уходя в синее небо. Их стволы были такой толщины, что обхватить его одному человеку не было никакой возможности. Почти в каждом ущелье по дну текли быстрые холодные и, как стекло, чистые речушки, воду которых мы пили из ладони, когда перед отъездом домой ели свою черствую булку.

Так незаметно у нас проходил день, и к тому времени, когда мы оказывались внизу ущелья, уже наступал вечер. Приезжали домой поздно, а пересыпанная в чашки малина оставлялась до следующего дня, когда ее перебирали и варили варенье или мяли для сока. Малиновый сок мама всегда хранила в бутылке на всякий случай, и когда кто-либо в семье заболевал простудой, то она больному давала выпивать немного сока. Оставшаяся выжатая малина никогда не выбрасывалась, но высушивалась комочками, которые тоже хранились для чая или просто для еды сухариками.

Росли у нас и ежевика, и костяника, но их мы для варенья не собирали по той причине, что в них бывало много костей, однако изредка мы их просто ели свежими. Клубники же почему-то у нас было очень мало, но зато она была такой вкусной и душистой, какой я больше нигде не встречала.

Так как хлеб мы пекли всегда сами, а для этого требовались дрожжи, которые один раз в год мама сама приготавливала из дикого хмеля, то каждое лето нам надо было специально ехать искать, где он растет, и собирать. Помню, как мы ездили на нашей двуколке, которую Саша шутливо называл "драндулет", что в нашем понимании означало - "карета для высокопоставленных". Это была небольшая тележка на двух колесах, и, вероятно, она была легкой, но, как нам тогда казалось, была некрасивой и бедной, а поэтому о ней мы всегда отзывались с иронией. Сколько я помню, эта двуколка всегда у нас была, и вот на ней Коля, я и Валя поехали искать хмель, который в горах никогда не рос, а рос в более теплых местах, то есть поближе к городу. К тому же, у нас где-то в той стороне рос картофель, и заодно мы должны были его прополоть. Захватили мы по небольшому кетменю и, к обеду прибыв на место, где рос картофель, принялись за работу. Стояла послеобеденная жара, когда вся полоса картофеля была освещена ярким солнцем, и я помню, как у меня от такой работы разболелась голова, а кончить прополку было необходимо, и я, превозмогая свою головную боль, кое-как дотянула до конца. При такой работе и жаре пот крупными каплями заливал глаза и все лицо, но нам было не до него, и он, как дождь, падал на землю. Надо сказать, что такая работа для нас была не исключением, и поэтому мы к этому были уже привычными, причем в такие жаркие дни у меня во время работы всегда болела голова. К вечеру наша прополка была закончена, а по дороге домой мы нарвали и вившегося на росших у дороги деревьях хмеля, а домой приехали в тот раз поздно ночью.

Будят меня и Валю однажды ночью и говорят: "Поезжайте с Колей прятать пшеницу". Мы ничего не поняли, куда ехать и где прятать, но собрались и поехали не то на бричке, не то на "драндулете" с Колей. Приехали мы на какое-то чужое гумно, где работы уж закончились и из людей никого не было. Тихонько осмотрелись, разложили постель на соломе, предварительно захватив ее с собой, и мы с Валей легли, а Коля пошел рыть яму. Вероятно, с той целью и послали меня с Валей, чтобы, если кто-нибудь набредет на то место, так это не было бы подозрительным, поскольку казалось бы, что мы, как путники, просто остановились переночевать. Рыл Коля яму бесшумно, а через некоторое время заметил, что кто-то едет. Он прикрыл яму соломой и прилег на постель в ожидании, что будет. Оказалось, что подъехал какой-то казах, может быть, тоже хотевший переночевать на том гумне, но, увидев, что гумно занято другими, поехал дальше. Обождал еще немного Коля, пока человек совсем уехал, и вновь занялся своей работой. Он выкопал яму, застлал ее соломой, свалил туда, теперь уж не помню, один мешок или два, хорошо обложив их вокруг соломой, а сверху яму засыпал землей и прикрыл соломой, чтобы не было заметно. Осмотрелся вокруг, запоминая точное расположение места, и мы, не медля, отправились в обратный путь.

В те времена перевозить пшеницу было очень опасно, так как по дорогам всюду проверяли государственные сыщики, а если везти ее заставляла необходимость, то везли как-нибудь украдкой. Если же таковых на дороге ловили, то отбирали муку или пшеницу, а человека сажали за это в тюрьму. Наши тоже иногда должны были возить для себя муку в город, но так случалось, что в руки сыщиков не попадали. Однажды Колин деверь вез какую-то порченую пшеницу, а его на дороге поймали, но с ним тогда был наш зять, который его научил представиться дурачком и, посвистывая, ходить вокруг своей брички. Сыщики, решив что он действительно ненормальный, его отпустили, а что они сделали с пшеницей, я не знаю.

Все родственники нашего зятя не отстали от других, тоже получили разрешение ехать в Советский Союз и, готовясь к выезду, покупали, шили, и все складывали в ящики. Когда мы приехали их провожать, то оказалось, что у них была еще не сшитая ткань, а шить ее ни у кого не было времени. Мама посоветовала им, чтобы они мне позволили сшить им мужские нижние рубахи, так как я уже шила такое белье дома с одиннадцати лет. Проводив уезжавших, наш зять пригласил всех пойти в китайский ресторан, где он заказал известные ему блюда, а когда принесли нам всем по полчашечки еды, никто из нас не узнал заказанного: в чашках лежала чуть ли ни в палец толщины очень темная лапша, поверх которой лежал зеленый, слегка поджаренный перец. Когда мы начали есть, то от лапши почувствовали на зубах песок, в то время как перец был настолько острым, что есть заказанное оказалось совершенно невозможным. Посидели, пожевали, с трудом проглатывая пищу, и пошли из ресторана, не получив не только какого-нибудь удовольствия, но и голодные. Надо сказать, что тот ресторан до коммунизма славился хорошей и вкусной едой, что стало с его хозяином, неизвестно, а ресторан перешел во владение государства.

У Федоровых в квартире мы прожили всего два года, а после того как в 1954 году они уехали, мы должны были искать другое место и нашли квартиру недалеко от нашей школы у богатых, к тому времени уж раскулаченных, татар, которым было позволено жить в своем доме. Наша новая квартира состояла из двух комнат, и зимой впервые вся наша семья жила в городе. В первой комнате у нас стоял стол с той самой моей любимой скамейкой, о которой я уже писала, кровать и русская плита, обогревавшая всю квартиру, на которой готовилась и пища. Стол, что стоял в передней комнате, очень шатался, и я помню, как надо мной дома смеялись, когда я сказала, что когда я буду жить самостоятельно, то в первую очередь приобрету себе хороший, не шатающийся стол. В следующей большей комнате стояло две кровати и еще один стол с табуретками, теми самыми, что когда-то еще в Мазарке сделал Коля, а на стене под белой занавеской на вешалке висели наши пальто. Мы занимались всегда за столом второй комнаты, на котором около стены лежали две высокие стопы книг: одна моя, а другая Валина. Перед уходом в школу свои книги я всегда складывала аккуратно в стопу, и все знали, что ничего моего брать было нельзя, а тем более нарушать эту стопу. Из всего, что принадлежало мне, самой важной моей собственностью были мои школьные принадлежности, и их, как правило, никто не трогал. Дома я занималась очень много. Вечером, придя из школы, я делала письменные задания и сидела с ними часов до двенадцати ночи, а иногда и до двух, в то время как все уже давно спали. Хорошо, что они могли спать при свете и моих хождениях, так как ночами я мыла свои длинные густые волосы, которые потом в косах не успевали просыхать к утру. Утром, умывшись и позавтракав, я вновь бралась за уроки, и мама, понимая, что нам надо было учиться, ничего делать нас не заставляла, но и посторонние книги читать нам тоже не разрешала. Она говорила, что если есть время читать постороннее, то значит есть время и помогать ей. По утрам я обычно учила устные предметы, а учила их так: вначале прочитывала заданный урок вслух, затем закрывала книгу и пересказывала тоже вслух, и так каждый предмет. На каждый предмет я отводила по полчаса, а так как их было много, то лишь к обеду я успевала пройти все заданное. Затем наспех ела, одевалась и шла в школу. Количество книг у меня с каждым годом увеличивалось, и моя стопка одного учебного года, в конце концов, стала состоять из более чем двадцати книг. Какие-то предметы были важными, а другие неважными, но готовиться надо было ко всем, что требовало времени. Так проходила неделя и только по воскресеньям, когда не было у нас занятий, я позволяла себе послабление.

С того года мы стали чаще ходить в церковь, а Саша вдруг захотел петь в церковном хоре и пошел на клирос. Я вначале не хотела идти в хор оттого, что стеснялась, но потом мои родители меня кое-как уговорили зайти и попробовать петь. Я зашла один раз, и мне там так понравилось, что если бы меня после того стали отговаривать заходить на клирос, то я бы не послушалась. Так с того момента папа, Коля, Саша, я и Валя стали петь в хоре. Помню, как перед Пасхой церковный регент по фамилии Мисютенко собрал хористов на спевку, чтобы подготовиться к страстной седмице и Пасхе, на которую я попала впервые, Из наших на ту спевку почему-то никто не пошел, но меня пригласила пойти с ней тогда певшая в хоре чуть постарше меня девочка по фамилии Макарова, а как ее звали, не помню, поскольку нам вместе пришлось быть очень короткое время, так как она вскоре уехала в Советский Союз. На спевке мы пели долго, и все для моего слуха было необычайно красивое и новое, включая "Разбойника" и "Архангельский Глас". Последние две вещи мы несколько раз пропели всем хором, потом регент стал заставлять некоторых дискантов и альтов петь самостоятельно и в трио. Я никак не ожидала, что он заставит петь самостоятельно и меня, но он это сделал, и я пропела даже не смутившись. Пела ли я правильно или нет, это другой вопрос, но я пропела без всякой помощи, после чего мне регент сделал лишь некоторые поправки. Я даже теперь удивляюсь, как я могла спеть незнакомые мне вещи, не понимая ни нот, ни движения руки регента.

После спевки, уж поздним вечером, девочка Макарова повела меня к себе переночевать, и я помню, как мы вошли в уютный, чистенький, уже совсем готовый к празднику домик ее родителей с недавно смазанными земляными полами и белыми занавесочками на окнах. Все говорило о большом порядке в доме и религиозности семьи. Мне та девочка очень понравилась, да жаль, что нам не пришлось быть вместе дольше: совсем вскоре после этого случая она с родителями уехала.

Церковь же наша существовала уже долгое время, и до того, как русское церковное правление в Пекине признало Московскую Патриархию, в Кульдже была лишь одна церковь, в которой служило два или три священника. Но после того, как правящий архиерей Виктор Пекинский признал Московскую Патриархию, наши священники и прихожане разделились, и тогда была организована домовая церковь, в которой, не подчинившись Московской Патриархии, стали служить о. Павел Кочуновский с диаконом Павлом Метленко. Когда уже было явное нашествие коммунизма на Китай, о. Павел с диаконом и их семьями покинули Кульджу и с большими трудностями пробрались в Шанхай к владыке Иоанну Шанхайскому, который со всей своей паствой тоже не подчинился управлению советской церкви и ждал удобного момента, чтобы всю свою паству выселить за границу. Когда русским позволили выехать из Шанхая, то их с Владыкой почему-то вывезли на Филиппинский остров Тубабао, где, ожидая разрешение на выезд в США, они прожили, два года. К слову надо сказать, что о. Павел Кочуновский с семьей по какой-то причине попал в Австралию, где и прожил до своей смерти.

Здесь необходимо упомянуть, что в сороковые годы из Советского Союза приехал в Кульджу один молодой священник, который пробыл там довольно короткое время. Я видела его еще в детстве, он мне запомнился во время проповеди, которые всегда говорил с большим воодушевлением, так что слезы катились не только по его щекам, но и по щекам прихожан. У того батюшки не было одного пальца на руке, и когда он читал проповедь, то складывал перед собой руки так, чтобы не было заметно. Помню, как я еще совсем маленькой стояла в передних рядах женщин и во время проповеди рассматривала батюшкины руки, когда и заметила, что у него не было одного пальца, чему очень удивилась. Так про того батюшку потом рассказывали, что он говорил друзьям в Кульдже: "У вас здесь течет мед и молоко. Живите здесь". Как мне рассказывала позже мама, тот батюшка прибыл в Кульджу из Советского Союза один, без матушки, и поэтому, прожив какое-то время в Кульдже, решил вновь перейти границу, чтобы вывести оттуда и матушку, но, к сожалению, о нем больше никто ничего не слыхал.

В связи с тем, что по отбытии о. Павла осталась у нас только одна церковь, которая подчинялась Московской Патриархии, а домашней не стало, то некоторые оставшиеся русские люди, считая советскую церковь незаконной, поскольку она, оказавшись под властью советов, стала несвободной, перестали ходить в церковь вообще. Мои родители вполне разделяли их мнение, но в то же время считали, что без церкви жить нельзя, и поэтому стали ходить в ту церковь, которая осталась, а с ними ходили и мы. Они считали, что если мы не привыкнем к церковным богослужениям, то не сформируемся как православные христиане. Я помню одну благочестивую семью, которая после того, как о. Павел уехал в Шанхай, совсем перестала ходить в церковь. Дети в этой семье долгое время росли без церкви. Но потом, глядя на нас, молодые родители, наконец, поняли, что действительно без церкви воспитать детей им будет трудно, и они позволили им посещать службы. А позже - в нашей юности, мы с ними были очень хорошими друзьями и не боялись обмениваться мнениями.

Как раз в тот период, когда мы стали ходить в церковь постоянно, батюшек у нас своих не осталось, и к нам прислали из Харбина иеромонаха Софрония Иогеля. Приход его принял недоверчиво, так как сразу же понял, что это был советский агент, но в церковь все по прежнему ходили, говоря: "Мы не батюшке молимся, но Богу". Иеромонаха же нередко люди видели в рикше подъезжавшего к советскому консульству, с которым у него была постоянная телефонная связь. О переселении в Советский Союз, не стесняясь, он даже говорил в своих проповедях с амвона и всячески это поощрял. Потом он и сам уехал в Советский Союз, а наш приход остался без священника, в котором и прихожан осталось не очень много, но все-таки их было еще не менее сотни.

Когда мы были уж в Австралии, встретили одного человека из Харбина, который знал нашего иеромонаха Софрония еще по Харбину и отозвался о нем как о нерадивом монахе. Вот каких людей подбирала советская власть, чтобы они служили не Богу, а им.

После того как уехал церковный регент в Советский Союз, хором стал руководить старичок Иван Васильевич Тузиков и руководил он год или полтора. Жизнь текла по своему руслу, перед праздниками проводили спевки, на которые Иван Васильевич всегда ждал нас, и уж настолько привык к тому, что я на них бывала, поскольку я очень любила петь, что однажды, когда я позабыв о ней, не пришла к ее началу, а спохватившись, пришла с большим опозданием, он мне высказал: "Что ж ты не пришла вовремя? А мы тебя ждали. Я был настолько уверен в том, что ты не пропустишь спевку, что даже хористам сказал, что ты сию минуту будешь здесь, но я ошибся".

Потом в Советский Союз уехал и И.В. Тузиков, а хором стал управлять еще другой старичок, но недолго, так как и он вскоре тоже уехал. Однажды перед Рождеством последний старичок устроил спевку в своем доме, который от нас находился довольно далеко, так как был расположен в другом районе, а поскольку городского транспорта у нас не было, то мы - молодежь, собравшись вечером небольшой группой, вместе отправились к нему пешком. Вечер уже глубокой зимы был превосходным. На улице стояла тихая погода, и все время падал пушистый снег, превращая дома, деревья, улицы в нежную сказочную картину, которой, казалось, каждый шедший по улице невольно любовался. В тот вечер весь город утопал в тишине, он как бы заснул, и только мелькавшие в окнах огоньки говорили о том, что там где-то за ажурными стенами находился иной мир. Заглянуть бы туда, за стенку, что там? Наверное, можно было бы увидеть там все: проскользнувшую сквозь слезы улыбку, обидой подернутое лицо, любовь матери к ребенку, неутешный плач от горя, жестокость и согнувшуюся от нее фигуру. Но не сейчас об этом. Сейчас же мы идем по пушистому и мягкому снегу, я, как и многие другие, в валенках и в стеганой куртке, в теплой шали на голове. Кое-где нам надо было перелезать через сугробы, и перелезая, мы падали, смеялись. Не обходилось и без шуток, так что длинная дорога укоротилась, и мы незаметно оказались у цели.

Года за полтора или два до нащего выезда церковь наша осталась без священника, и мы, оставшиеся, приходили, молились, читали и пели, как и полагалось. Расставшись с уехавшей семьей, наш псаломщик М. А. Золотухин, хорошо знавший все богослужения, все сам вычитывал и как-то задавал тон, а мы его понимали и пели все по богослужебным правилам. Православных русских становилось все меньше и меньше. Это было беззащитное стадо овец без пастыря, на которое со всех сторон нападали волки: с одной стороны советские, а с другой сектанты. Советский Союз употребил все свои ухищрения, чтобы переманить как можно большее количество людей на "родину", а из сектантов никто в Советский Союз не ехал, и поэтому их в процентном отношении в Кульдже ставало все больше и больше, чем было раньше. Они всячески старались запятнать православие и соблазнить к себе людей, выучив несколько фраз из Евангелия. До этого времени сектантов было совсем не видно, и никто на них не обращал внимания, то есть их как бы не существовало, а когда они увидели, что православные остались не защищенными, то подняли свои головы, увлекая за собой и православных. У православного народа не было никакой защиты, они, не ожидая такой атаки, оказались неподготовленными из-за отсутствия соответствующих книг. К бывшему у нас иеромонаху хотя и обращались некоторые люди за помощью, однако ее не получили, да ему было и не до того, так как он был занят своими делами с советским консульством, за что еще больше укоряли православных сектанты, говоря: "Вот вы идете в церковь, а кому вы молитесь? Советскому агенту?" А что мог ответить православный, когда его священник и действительно таковой, но православные на это отвечали: "Я молюсь Богу, а не священнику", что, конечно, было тоже правдой. Немногие из православных могли выдержать натиск, а многие не выдержали и соблазнились обманом сектантов. По воскресным дням православные крестились у сектантов десятками, а потом, хвастаясь, сектанты говорили православным, сколько человек у них в тот день крестилось.

Надо сказать и то, что почти все сектанты из Кульджи собирались выехать на Запад, и они через тайные связи были зарегистрированы в Совете церквей в Гонконге. Некоторые из православных, узнав об этом, тоже заполнили анкеты на выезд из Китая, и все ожидали такого разрешения. Так сектанты решили это натянутое положение использовать в свою пользу. Они говорили православным, что на Западе весь народ состоит только из баптистов и пятидесятников, то есть сектантов, и поэтому православные разрешения на выезд не получат, что было стопроцентной ложью. Эта тактика тоже подействовала в пользу сектантов, так как некоторые крестились только ради того, чтобы им выехать.

При всем этом была замечена одна общая черта у перешедших в сектантство: если у них не было среди людей врагов до крещения, то после крещения в сектантство православие и православные становились для них врагами, которых они начинали ненавидеть большой ненавистью за их православие и, всячески издеваясь над их верой, критиковать. Человек действительно перерождался.

Вообще с сектантами общаться было очень трудно, да и понятно почему. Ведь мы считаем, что мы немощные и постоянно грешим, если не наяву, то в своих мыслях, то есть в своем сердце, т.е. видимыми грехами или не видимыми для других: гордостью, завистью, самолюбием, алчностью, осуждением и прочее, и что мы своей силой без помощи Божией не можем очиститься от всех больших и мелких бесчисленных грехов, а у них таких грехов нет. Они сказали своему пресвитеру, что уверовали и сразу без всякого усилия перешли в святые, то есть они уже больше не грешны, если не грешат явно. Не правда ли, легко? Если бы мне пришлось с ними говорить теперь, то есть после того, как я получила небольшое духовное самообразование, то я, защищая свою веру, указала бы на стихи из священного писания, так как сектанты святых современных, как и древней христианской церкви не признают, не признают они и церковное предание, о котором сказано в Евангелии от Иоанна словами "Но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг" (21;25). При нашем желании спастись нам Христос сказал быть нищими духом, быть чистыми сердцем и плакать о своих грехах: "Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят" (Матф. 5;3,8). А также: "Подвизайтесь войти сквозь тесные врата; ибо сказываю вам, многие поищут войти и не возмогут". (Луки 13;24). От дней же Иоанна Крестителя до ныне царствие небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его". (Матф. 11;12). А на вопрос, кто же может спастись, Христос сказал: "Невозможное человекам возможно Богу" (Луки 18;27) или "А Иисус воззрев сказал им: "Человекам это невозможно, Богу же все возможно" (Матф.19;26). "Просите, и дано будет вам; ищите и найдете; стучите и отворят вам. (Матф. 7;7). "Ибо без меня не можете делать ничего" (Иоанна 15;5). "Входите тесными вратами; потому что широкие врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими. Потому что тесные врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их". (Матф. 7;13,14). У нас зарождаются грехи тайные, о которых никто никогда может и не знать, а у них таких грехов нет. Вера их не духовная, а умственная, материализованная, и на православие они смотрят своими утратившими зрение глазами и, конечно, его не понимают и никогда не поймут, если будут смотреть на него не с духовной точки зрения. Без критики православных в их молельнях никогда не обходилось, а при встречах они всегда говорили: "Ну вот посмотрите на своих. Они и пьют, и курят, и употребляют непристойные слова и т. д." Вообще, они видят грехи отдельных личностей, входящих в церковь, а святости самой церкви не видят и не хотят ее видеть. А в Евангельских проповедях Спасителя говорится и такое: "Сказал также к некоторым, которые уверены были о себе, что они праведны, и уничижали других, следующую притчу: "Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей став молился сам в себе так: "Боже! Благодарю тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь. Пощусь два раза в неделю; даю десятую часть из всего, что приобретаю". Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: "Боже! будь милостив ко мне, грешнику!" Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится" (Луки18;9,10,11,12,13,14). При этом необходимо заметить, что в своей притче Иисус Христос не сказал, впустили ли грешного мытаря в храм или его вывели вон, что практиковалось у наших сектантов, но мытарь с фарисеем был в церкви на равных, как бывает у православных. "Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые; а худое дерево приносит и плоды худые. Не всякий говорящий Мне: "Господи! Господи! Войдет в царство небесное, но исполняющий волю Отца Моего небесного" (Матф. 7;15,16,17,21). А что в каждом человеке множество невидимых грехов, с которыми надо вести постоянную войну, говорят следующие тексты из Евангелия. "Ибо из сердца исходят злые помыслы: убийства, прелюбодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления" (Матф. 15;19). "Ибо извнутрь, из сердца человеческого исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство" (Марка 7;21,22). В то же самое время мы видим ясно, что не все верующие и желающие спастись спасаются, но лишь некоторые. "Он же сказал им: не все вмещают слово сие, но кому дано". "...Кто может вместить, да вместит". (Матф. 19,;1,12). Они выучили фразу "Не покланяйтесь рукотворным идолам", на что обыкновенно указывают православным (Исход гл. 20) и на этом остановились, не продумав даже того, к чему это было сказано Богом, когда в тот же период времени Бог сказал Моисею соорудить переносный храм с Святая Святых, с херувимами на крышке ковчега и указал, как это надо сделать и какого размера, что стало великой святыней, где почивал сам Бог, а евреи ему покланялись, кланяясь сооруженному своими руками храму с изображениями в нем херувимов. (Исход гл. 25; 26; 27).

Наши кульджинские русские сектанты в своей вере, отойдя от своих собратьев иностранцев, до сих пор живут своей кучкой и ждут, что перед пришествием антихриста с какой-то точки земли они будут взяты живыми на небо, и эти точки им уже предсказывались не раз на них сходящим "святым духом", и уж в который раз этот "святой дух" предсказаний своих не выполнил. С такой целью многие из них уж не раз переезжали на предсказанные "святым духом" места, откуда они предполагали, что будут взяты на небо, но до сих пор никто из них не взят, и никогда они со всеми другими своими собратьями с таким же учением до пришествия антихриста взяты не будут. Все это заблуждения сектантов произошедшие от того, что "слепой ведет слепого". (Матф. 15.14)

Когда дошло до того, что оставшийся костяк православных им уже больше не поддавался, то они его оставили в покое, хотя изредка, на всякий случай, все еще забрасывали удочки с тем, чтобы узнать, не клюнет ли рыбка.

Перед большими праздниками, как правило, все русские женщины в своих домах делали генеральную уборку, во время которой побелка дома известкой считалась самой большой и утомительной работой. До коммунизма купить известку на базаре было очень легко, когда она продавалась по сортам, но со сменой правительства стало трудно купить не только еду, но даже и известку, а тем более хорошую. По этой причине в летнее время мама нас заставляла собирать известковые камни, из которых потом папа сам в специально для этого вырытых в земле печках выжигал известь. Папа вообще был мастером по сооружению печек, особенно русских, и на его долю выпало их сделать немало при наших постоянных переездах.

Вторым очень важным приготовлением к праздникам у наших русских считалась выпечка всякого сдобного и пирожных, чего напекалось обыкновенно очень много и в большом разнообразии.

Мыть полы или смазывать их глиной было тоже нелегкой работой, поскольку если были деревянные полы, то они были из простого дерева без всякой покраски, отчего грязь входила в древесину и надо было мыть, как говорится "с песочком" в полном смысле этого слова. Такие полы у нас считались вымытыми только после того, как они высыхая делались желтенькими, поэтому каждая хозяйка старалась их промывать до такой степени. Правда, были у некоторых людей и покрашенные полы, но это считалось уж роскошью, и немногие могли такое себе позволить.

Из пищи самое лучшее русские люди оставляли гостям даже не в праздничные дни. При этом гостем считался и случайно зашедший человек. Так однажды купил папа немного колбасы, чего у нас никогда не бывало, а когда принес домой, то мама каждому из нас отрезала от нее по маленькому кусочку, а остальное повесила со словами: "А это гостям".

Когда вся наша семья стала жить в городе, то мои братья, вошедшие в одну из групп русской молодежи, стали часто бывать на вечеринках, которые устраивались молодежью в своих домах. Когда такая вечеринка бывала у нас, то во второй комнате накрывались столы, приносились откуда-нибудь стулья, все расставлялось, и к вечеру приходили гости. После веселого стола у них начинались различные игры, а мы сидели в своей передней комнате и поглядывали в дверь из любопытства. Помню, как мама меня посылала к молодежи, поскольку мне тогда уж было лет четырнадцать или пятнадцать, но я ни за что не хотела идти, так как могла чувствовать себя свободной только со своими школьниками. Через дверь я любовалась красивыми платьями девушек, юбки которых свисали до самого пола по обеим сторонам стульев, на которых они сидели. Они были сшиты из хороших тяжелых, как одноцветных, так и с разными цветами тканей, так что юбки их не топорщились, а ложились вокруг мягкими фалдами, что мне особенно нравилось. Волосы некоторых девушек были подрезаны и завиты, а у других просто заплетены в косы. Молодежь в Кульдже в то время была высокого морального уровня, но делилась на более консервативную и менее, причем делилась по группам. Таким образом, в то время там было несколько групп молодежи, а до отъезда русских в Советский Союз, вероятно, молодежных групп было очень много. Всякое нехорошее поведение молодежи всегда осуждалось обществом, и от этого она должна была себя держать в определенных рамках. Так однажды на Рождество на нашей улице я встретила шедшую с каким-то молодым человеком знакомую девушку, с которой я познакомилась в Копырлах, ее приглашению пойти с ними к другой нашей знакомой девочке, тоже из Копырлов, я не отказала, хотя никакого желания у меня с ними пойти не было, и мы все вместе отправились. На следующий день мать знакомой, у которой мы были в гостях, предупредила мою маму, что я еще слишком молода, чтобы ходить с молодежью, а тем более еще и с парнями. Я, конечно, за это получила от мамы выговор, а привожу этот пример здесь только для того, чтобы показать на каком моральном уровне была наша молодежь.

Еще когда мы жили около гимназии, однажды прошел по нашей улице грузовик с керосином и по какой-то причине разлил его на дороге, так люди радехонькие побежали со своими сосудами, в том числе и мама, чтобы набрать керосина с земли. А вечером мама нам рассказывала, как она приобрела керосин для лампы. Как и все другое, керосин тогда можно было купить только в кооперативе, то есть государственном небольшом магазине, если его так можно назвать, поскольку он собой ничем не напоминал магазин. Но даже и в кооперативе, как и все остальное, керосин не всегда был, а если и был иногда, то выдавался только по норме, вот поэтому мама тогда так радовалась, что приобрела довольно много керосина, который нам был очень нужен, так как в нашей квартире не было электрического освещения.

Хозяева нашей квартиры были татары, а все татары в Кульдже до правления коммунистов были богатыми. У них были, как правило, капитальные дома со множеством комнат, обставленных всевозможной мебелью и украшенных персидскими дорогими коврами. Многие из них отдавали своих детей учиться в русские школы, в числе которых часто встречались блондиночки и с румянцем на щеках, то есть совсем похожие на русских. По пришествии коммунистов татары, как и все другие богатые люди, пострадали, но у них в основном страдал хозяин дома, которого забирали в тюрьму или расстреливали, оставив всю семью не тронутой при своем доме и домашних вещах, тогда как все остальное богатство их конфисковалось. Такие, оставшиеся без хозяина татары, потом часть дома своего сдавали в аренду и на вырученные от этого деньги жили. Так сделала и наша молодая хозяйка, у которой мы снимали тогда квартиру, жившая не то с одной дочерью - подростком, не то с двумя. Мы же всегда предпочитали снимать квартиру у раскулаченных богатых, так как от них можно было меньше ожидать какой-либо слежки и пр. Дом наших хозяев был с большим двором, кладовыми, сараями и колодцем, а наша квартира находилась отдельно от хозяйского дома, вероятно, раньше она была предназначена для прислуги. Так как у хозяйки была девочка немного моложе меня, то я изредка бывала у них и видела, как было в доме.

В Советский Союз люди продолжали уезжать, и, как я уже упомянула, мы оттуда получили залитое водой письмо, говорившее о том, что жизнь у них была очень трудной. В чем состояла их трудность жизни и что с ними там было никто из нас не мог угадать, об этом мы узнали лишь после тридцатипятилетней разлуки. Оказалось, что после того, как группы уезжающих на целину перевозились через Китайскую границу, их сразу же везли на нетронутую никем землю, на которой вообще ничего не было. Снимали их там с грузовиков и оставляли просто под открытым небом, а потом, как наши рассказали, им привезли немного леса для покрытия крыш и сказали: "Стройте себе жилища сами". Делать было нечего, необходимость заставляла как-то выживать, и они стали рубить из земли пласты и складывать их один на один, сооружая таким образом стены для жилищ, которые потом накрыли крышами и так перезимовали. Когда весной вокруг начало таять, то на улице стала подниматься вода и дошло до того, что она стояла в их жилищах. Люди начали болеть и проситься переехать в город, но уезжать с целины никому не разрешалось, а когда кто-то тяжело заболел из наших родственников, то их семье кое-как удалось упросить своих начальников отпустить их. В городе они оказались совсем без денег, и хорошо еще что у них были отрезы материи, которые они увезли из Китая. Благодаря им, на вырученные от продажи деньги, они смогли купить материалы для постройки своего дома.


Написать комментарий
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования