Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Отечественная история >> История Русской Православной Церкви | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Аннотации книгГде ты, моя родина?

КнигиСофронова Е.И. Где ты моя Родина?

Обзорные статьиИстория второй волны российской эмиграции

Биографии ученыхДве страсти

Учетные карточкиМузей истории МГИМО

Аннотации книгНовое исследование по истории российского православного зарубежья

Аннотации книгИстория русского зарубежья в публикациях серии Материалы к истории русской политической эмиграции

Популярные статьиПоследний Архипастырь Маньчжурии

Аннотации книгЧеловек столетия

Популярные статьиВыступление В.В. Путина на Конгрессе соотечественников проживающих за рубежом

Популярные статьиЗакон Судьбы. О трагедии Александра Галича

Популярные статьиПроблемы собирания зарубежной архивной Россики

Научные статьиМатериалы к изучению деятельности русских археологов в Маньчжурии

Аннотации книгЯ ранен печалью

Научные статьиНиколай Троицкий: От симбирского повстанца до директора Мюнхенского института по изучению СССР

Аннотации книгСлавянские и баптиские церкви в Австралии

Популярные статьиГребенщиков Г.Д. Дары кораблекрушения

Аннотации книгМатерик русского зарубежья

Популярные заметкиМарина Ивановна Цветаева

НовостиХХ век. История одной семьи


С уборкой пшеницы мы опять опоздали в школу, но все-таки папа повез нас не в Суйдун, а на этот раз вновь в Кульджу. Приехали мы к друзьям моих родителей - Федоровым. У них был свой дом с отдельными двумя однокомнатными квартирами, одну из которых папа снял для нас. За квартиру папа договорился платить мукой, что для Федоровых было выгодно, поскольку они знали, что наша мука всегда очень хорошая, и она им была нужна. С тех пор мы стали жить самостоятельно, однако мама заранее для нас насушила много сухарей и снабдила нас хлебом.

В нашей комнате стояло две кровати, стол и в углу железная печка, обогревавшая зимой комнату, и на ней же мы сами готовили для себя пищу. К тому времени, то есть поздней осенью мне должно было исполниться одиннадцать лет, Вале девять, а Саша был значительно старше. Он у нас был за старшего, и вся ответственность лежала на нем, а мы ему только помогали. С раннего детства, как я помню, у нас в семье практиковалось готовить горячую пищу один раз в день и от этой практики мы не отступали и тогда, когда нам пришлось жить самостоятельно. Пища у нас была очень скудной, большей частью мы ели хлеб с горячей водой, иногда с поджаренным на горчичном масле луком, так как ни молока, ни сахара у нас не было. Наше горячее тоже готовилось без мяса на горчичном масле и в основном было таким: галушки, жидкая лапша, клецки. Иногда наша хозяйка, выпекая для своей семьи булки, пироги и разное другое, угощала ими и нас, что нам казалось невероятно вкусным. Однажды зимой она, зазвав нас в свою теплую кухню, угощала сладким чаем, а кто-то рассказал шутку, как один человек додумался пить чай всегда с сахаром. У того человека дома был кусок сахара, но он понимал, что если он опустит его в свой чай и выпьет, то у него сахара не будет для следующего раза. Он долго над этим вопросом думал и, наконец, придумал следующее: на веревочке подвесил кусок сахара над столом и каждый раз, попивая чай, поглядывал на него, и таким образом как бы пил чай всегда с сахаром. Мне подумалось тогда: "Не о нас ли он рассказывает такую шутку. У нас ведь дома даже и кусочка сахара нет". Мы же тогда плохо питались не потому, что вообще в городе было плохо с пищей, а потому, что ее надо было покупать, а у нас не было денег. А пищи в то время на Кульджинском базаре было все еще много и можно было купить все, включая свежее мясо.

Я описывала нашу новую жизнь, а теперь расскажу что было в школе. Когда мы приехали в Кульджу, то немедля обратились в Арынбакскую школу, в которой я училась до этого. В школе меня уже знали и несмотря на то, что мы появились очень поздно, папе удалось уговорить учителей, и мы с Валей были приняты. К тому времени занятия в школе уже подходили к концу первой четверти, а так как я поступала в четвертый класс, в котором изучались география, история, естествознание, то есть предметы, совсем не знакомые мне, и я не знала как мне их освоить. Я сидела вечерами с множеством книг, читая и перечитывая, но в голове у меня ничего не оставалось. К тому же что-то сидело в моем сознании, постоянно напоминая мне, что я не могу запомнить, что у меня ничего не выйдет, и это меня очень удручало и тревожило, еще более осложняя возможность что-нибудь запомнить. После прочтения текста в моем воображении не создавалось никаких картин, а моя память, как я позже узнала, зрительная, и поэтому мне было очень горько в четвертом классе. Я не могла усвоить того, что проходили в классе, а мне еще надо было пройти и то, что уже было пройдено. В таком состоянии, конечно, мне утром идти в школу не хотелось, и я стала часто болеть. Саша утром спрашивал меня, почему я не встаю с постели, а я придумывала себе болезни, чтобы не идти в школу. Однажды моя учительница вызвала моих родителей в школу. Вместо родителей пошел Саша, а, возвратившись, он меня не очень ругал, но после того я совсем прекратила какие-либо пропуски школы и втянулась в свое новое состояние. Вначале я получала почти сплошные двойки, потом перешла на тройки и четверки, а иногда и пятерки. За прошедшие годы, привыкнув к пятеркам, мне было тяжело получать плохие отметки и поэтому, скрепя сердце, я должна была смириться и продолжать свое учение. И удивительно было то, что у меня проблемы не было ни с какими другими предметами, кроме перечисленных мною новых устных, а по математике я даже не помню, чтобы у меня были какие-нибудь затруднения при изучении пройденного в четвертом классе.

Тот год у меня оказался абсолютным повторением года моего обучения во втором классе. Немножко освоившись в школе, я вдруг заболела свинкой и долгое время пролежала тяжело больной. А случилось это так. Вначале заболела свинкой Валя, но болела она легко и недолго, но во время своей болезни она почему-то надела мое платье, а потом, сняв его, повесила на крючок, где оно висело некоторое время. Ничего не подозревая, я надела это платье, а через день или два заболела. Оказалось, что я заразилась свинкой через платье. Вначале я лежала дома, но потом приехала мама и забрала меня к себе. К тому времени наши уже жили недалеко от Суйдуна - за городом, как раз на том месте, где когда-то нас, учащихся, накормили вкусным хлебом с молоком. Той осенью наши из Мазарки выехали. Везла меня мама зимой, хорошо укутав теплыми вещами, так как ехать на санях надо было около шести-семи часов. Укутанная вошла я в избушку, в которой поселились наши, и остолбенела. Чего только там не было! У противоположной стены комнаты стояла одна кровать, а в другом углу ее, как я припоминаю, была еще одна кровать, которую отвели для меня. Посередине комнаты рядами лежало все: чем-то заполненные мешки, корзины, всякие вещи; вообще вся комната была заполнена, как кладовая, и только узкие проходы оставались не занятыми. Короче говоря, в комнате порядка и уюта абсолютно никакого не было. Где-то за вещами находился очаг, но я его видеть не могла, да мне тогда было и не до этого, у меня воспалилось за ушами так, что я не находила себе места. Мне казалось, что лимфоузлы вот-вот лопнут. Мама, работая по хозяйству, то уходила из комнаты, то вновь появлялась и пыталась мне облегчить мою болезнь, прикладывая к больным местам горячие отруби в полотенце. От них мне делалось легче, но через некоторое время надо было делать припарки вновь и вновь, так как остывая, боль возвращалась с той же силой. Я не могла ничего глотать, не могла открыть рот, и поэтому мама готовила мне какую-то жидкую пищу, которую она с трудом вливала мне в рот, и я кое-как, со стонами проглатывала ее мелкими глотками. Так я пролежала или просидела на кровати довольно долгое время, пока, наконец, не наступило облегчение, а за ним и выздоровление.

Как только я почувствовала себя хорошо, меня сразу же повезли в Кульджу, и я вновь возобновила свое учение. За период болезни, не знаю когда и как, но мама сшила мне новую форму, в которой, явившись в школу до начала уроков, я прошла к учительнице в канцелярию. Учительница была рада видеть меня и, заметив мою новую форму, сделала комплимент, но от этого мне ничуть не стало лестно. Меня беспокоило то, что я вновь от всех отстала и не знала, как мне придется догонять, тогда как время было уже перед зимними каникулами, и вторая четверть подходила к концу. После каникул я с новыми силами стала учиться, и, вероятно, была прилежной, так как учительница меня ставила в пример всему нашему классу. Я же наоборот была недовольна своими отметками и до конца того учебного года мне казалось, что я хуже всех в классе.

В одно морозное утро по всей школе сообщили, что умер Сталин, и в определенное время дня школьным управлением была назначена минута молчания, и не только молчания, но чтобы в ту минуту никто не дышал. Мы, конечно, так и сделали, как нам было указано, но ведь можно дышать так, чтобы никто этого не заметил.

Как ни странно, но в том году нас ни на какие демонстрации, суды и пропагандистские концерты не гоняли, занимались весь год нормально, и только изредка ходили школой на какие-нибудь выставки или свои школьные экскурсии. Одна из таких экскурсий была на обвалившиеся овраги с многими наслоениями земной коры, а в другой раз мы ходили на стекольную фабрику, где из стекла выдувались пузыри всевозможных бутылок и выделывались другие стеклянные изделия.

Занятия в классах у нас проходили всегда оживленно. Для ответа на уроке какой-нибудь учащийся вызывался к доске, а весь класс должен был внимательно его слушать, так как в любой момент преподаватель мог спросить кого-либо из класса продолжить ответ. Ответы сопровождались объяснениями по карте или примерами на доске. Когда ученик отвечал без остановок, то иногда можно было заметить в лице преподавателя некую рассеянность, и недаром у нас говорили, что надо что-то да говорить, независимо от того, знаешь ли урок или его не знаешь. Хотела бы я что-нибудь говорить, когда не знала урока, но видно, надо таким родиться, чтобы уметь это делать. После ответа экзаменуемого преподаватель обычно обращался к классу и спрашивал, если у кого есть какие-нибудь добавления или поправки, что и делалось классом. Часто за такие добавки, если они были очень важными, ученик получал пятерку, как вознаграждение. Все исторические даты учащиеся должны были знать наизусть, а если не знали, то их оценки очень снижались, да и вообще оценки во всех школах ставились очень строго, за исключением некоторых учителей, при которых знания класса заметно снижались.

Ко мне учащиеся относились хорошо, и мне дали два прозвища: одно "Метелочка", а другое "Пушкин". Вероятно, нетрудно будет догадаться почему "Пушкин" - это громкое прозвище я получила за свои кудрявые волосы. Эти прозвища настолько ко мне привились, что моего настоящего имени в классе никогда не употребляли, а всегда меня называли тем или иным прозвищем. К концу учебного года мои волосы уже хорошо подросли, и я опять их стала заплетать в косы, которые у меня были толстыми и вьющимися, что, вероятно, было настолько заметным, что один мальчик нашего класса часто ходил за мной и напевал из фильма песню: "Та дивчина не проста, золотистая коса..... Ходит по полю девчонка, та, в чьи косы я влюблен". Я же тогда была еще совсем ребенком как душой, так и телом, и я помню, как однажды во время перемены сидела я за своей партой, а обернувшись назад, увидела нагнувшегося ко мне сидевшего за мной мальчика, который, приблизившись, но не дотронувшись моего лица, как бы меня поцеловал. Мне это показалось большим оскорблением, и я заплакала. Среди учащихся нашлись такие, кто сообщил о случившемся в канцелярию, и меня туда вызвали. Никаких разборов я не хотела, и плакать тоже не хотела, но все так произошло неожиданно, а идти надо было, и я пошла. Не помню о чем мне там говорили, но вместо утешения у меня от этого осталось тягостное ощущение. А тот бедный мальчик за свой поступок получил хороший выговор.

Я тогда была очень наивной и никаких неприличных слов не знала, и вот однажды, когда я шла с одноклассницей по двору школы, то прочла вслух недавно написанное на стене какого-то старого амбара слово, отчего девочка ахнула: "Как ты могла такое сказать?". А я, указав на стену, сказала, что прочла написанное и только потом поняла, что прочитанное мной было что-то очень нехорошее, а я этого не знала.

Несмотря на то, что в Кульдже я прожила еще совсем короткое время, однако всякий раз, когда я ходила на базар, встречала кого-нибудь из знакомых, причем при таких встречах я всегда расплывалась в улыбке, которую удержать никакими силами не могла и за это всегда себя ругала. Такое со мной случалось даже при встрече с еле знакомыми людьми, и я этим очень тяготилась; пришлось мне долго над собой работать, чтобы научиться держать себя при встречах со знакомыми.

У наших хозяев Федоровых когда-то было много сыновей, но произошло несколько страшных случаев, когда несколько из них погибли. Потом рассказывали, что еще при старом китайском правительстве где-то в городе поймали двоих из них, и им устроили пытки. Когда их нашли уже мертвыми, то родители не могли их узнать. Китайские пытки были очень страшными: прижигали человека раскаленным железом, обливали кипящим маслом, глубоко под ногти вкалывали иглы, отрезали уши, язык, нос, выкалывали глаза, били. Не знаю, мог ли кто после всего этого остаться живым. Надо иметь сердце звериное, чтобы стать таким палачом.

Русские же претерпели издевательства не только от китайцев, но и от дунган. В бывшую там до этого дунганскую войну, по рассказам, дунганы, издеваясь над попавшими в плен русскими, сдирали с них живых кожу, вытягивали все внутренности, развешивая повсюду их кишечники, и устраивали им разные другие страшные пытки и казни.

Дом Федоровых состоял из трех довольно больших комнат, а жили в нем муж с женой, их две незамужние дочери и две невестки - жены убитых сыновей. У одной из невесток было двое детей: сын Ваня немножко постарше меня и дочь Соня чуть меня моложе. Возможно, что они живы и здоровы, где сейчас они, не знаю, но на всякий случай их называю чужими именами. Они часто заходили к нам: Ваня с Сашей занимались своими делами, а мы трое то рисовали, то читали, лепили, вырезали из бумаги красивые салфетки. Я тогда очень любила читать сказки и читала все, какие могла достать: как русские, так и других народов. Ваня, хотя был и неплохим мальчиком, однако был большим проказником. Часто он раздражал своими поступками бабушку, и она брала прут, чтобы ему всыпать, но это у нее никогда не получалось, так как он бежал к лестнице и быстро взбирался на сарай. В таких случаях бабушке ничего не оставалось делать, как повернуться и уйти, иногда рассмеявшись. А Соня была спокойной девочкой, и мы с ней никогда не ссорились. Двор у Федоровых был типично кульджинский: во двор вели большие ворота с калиткой, где на переднем плане с одной стороны в глубину тянулись жилые помещения, с другой летняя кухня, кладовые, колодец, сараи, находившиеся частью в стороне, а частью позади двора, где в углу находился и обыкновенный туалет, только с дверью, состоявший из глубокой ямы, покрытой сверху досками с отверстием. Говоря о туалетах, не менее интересно рассказать и о том, что каждую зиму, когда все замерзало и превращалось в камень, по городу с повозками проезжали огородники, поднимали с них доски и, забрав все из ям, увозили на свои огороды. У крыши сараев стояла подставная лестница, по которой и взбирался Ваня, избегая бабушкиного прута. Во всю длину жилых помещений тянулся навес с поднятым земляным полом до верхнего уровня фундамента дома. Двор всегда был чист, а перед навесом летом росли вьюны, заплетаясь вверх по специально для этого устроенным сеткам, и тут же около вьюнов росли цветы.

Если зимой мы готовили пищу в своей квартире, то летом ее готовили во дворе на специально сделанной из кирпича и сверху обмазанной для удобства глиной высокой печке. Для отопления и варки пищи все в городе употребляли каменный уголь, который привозился из тех шахт, на которые мы в моем раннем детстве ходили смотреть. Разжигали его хранившимся в золе кусочком огненного уголька, а если он успевал сгореть, что случалось редко, то брали такой огонек у соседей. На этот огненный уголек сверху накладывали кусочки черного угля, после чего весь уголь быстро разгорался.

Параллельно нашей улице позади двора шла другая, на противоположной стороне которой текла река Пеличинка, а по ее названию и эта часть города носила такое же название. Хотя русские жили по всему городу, но на Пеличинке их было особенно много. Дети же любили это место как летом, так и зимой. Широко разлившись, небольшая и не глубокая река текла по городу, и дети могли свободно переходить ее летом вброд. Зимой же она замерзала, образуя естественные ледяные катки для катанья на коньках. Если берег реки с нашей стороны был очень отлогим, то другой ее берег вначале отлого, потом все круче поднимался вверх, а на самом верху находилось старое уйгурское кладбище, на котором мы тоже часто бывали. Ту горку русские дети превратили в горку для катанья на санках, с которой летали вниз иногда благополучно, а иногда со всякими приключениями, что делало это особенно интересным. Русских детей по воскресным дням там бывало очень много: кто катался с горки, кто на коньках, а кто просто прохаживался или приходил посмотреть на катавшихся. Коньки я почему-то не любила, но иногда ходила с катавшимися подружками, чтобы посмотреть на них. В городе был еще один специально сделанный каток, куда часто ходили подростки, и я бывала с ними, хотя сама и там никогда не каталась.

На Рождество мой брат Саша решил покататься по-настоящему на больших санях. Он впряг в них коня, и вся детвора, усевшись в сани, поехала за город. Зимой наши поля бывали сплошь покрытыми снегом и в ясные дни так сверкали своей белизной и отражением солнца, что резало глаза, отчего они невольно щурились. В то же самое время вид на поля, которые где-то вдалеке переходили в горы, покрытые толстым снежным покровом, был чрезвычайно красивым. Гладкий покров мягко облегал все изгибы поверхности земли, а по нему шла ровная дорога, проделанная полозьями тянувшихся саней. Мы поехали по уже проторенной дороге, и Саша, решив прокатиться на быстрой скорости, пугнул коня, который немедленно послушался и побежал. Но на повороте мы кучей свалились с саней в сугроб и в нем забарахтались. Не мешкая, мы вскочили на ноги и со смехом побежали по снегу за отдалявшимися санями.

Летом 1952 года, кто придумал такое движение неизвестно, но только русская молодежь из Кульджи стала переходить через границу на сторону Советского Союза. Там их ловили и содержали где-то в определенном месте, но не наказывали. Убегала молодежь различными путями, кто как мог: кто пробирался по суше, кто находил такие места, где можно было перейти границу, или по реке переплывали на лодках. А вообще-то советские пограничники тогда очень строго следили за границей. Рассказывали люди, что там была не только проволочная изгородь, но также перепахивалась широкая полоса земли, чтобы на ней оставались следы ног. Рассказывали также, как кто-то придумал пограничников обмануть, привязав к рукам и ногам коровьи копыта, а добился ли он желаемого, я что-то не помню. В то лето много русской молодежи перешло советскую границу, в их числе была и одна из дочерей наших хозяев, но через несколько месяцев их всех вернули. Привезла хозяйская дочь черного хлеба, какого мы никогда не видели, и нам он показался невкусным и тяжелым, как кирпичик. По сравнению с тем наш хлеб был белым, высоким, пышным и вкусным. Мы тогда все удивлялись каким нехорошим хлебом кормят людей в Советском Союзе.

Был ли переход границы молодежью рекламой того, чтобы им показать, что в Советском Союзе ничего плохого не происходит, мы не знали. Может это было просто совпадение, но только сразу после этого все зашевелились, стали подавать прошения, чтобы им дали разрешение на въезд в Советский Союз. Да и открытая пропаганда шла со всех сторон: то показывались интересные фильмы о целине, то из советского консульства пугали людей, что граница закроется, или что в Китае русских не останется. Кроме того, родственники и друзья уговаривали нерешительных. По этой причине некоторые семейства разделялись, когда муж хотел уехать, а жена не хотела или наоборот. Иногда молодежь в семье рвалась, а родители не хотели, а в народе были всякие толки, так что было очень трудно выбрать себе путь.

В советском консульстве тогда открылся специальный отдел, где велись дела по подготовке выселения русских людей из Кульджи и ее окрестностей в Советский Союз. Там были работники как Советского Союза, так и местные русские. Работы у них было много: то они получали прошения нашего населения на получение советского паспорта, то прошения на въезд в Советский Союз, что сопровождалось заполнением всяких анкет с приложением к ним фотографий. Дела эти шли по назначению, где разбирались, и через определенный период времени заполнившие анкеты получали разрешение на въезд в Советский Союз, то есть, как тогда говорили, на "родину". Вывоз людей произошел позже, а пока расскажу о протекавшей в то время жизни русских, в том числе и о нашей жизни в Кульдже.

И.Ф. Федоров, кому принадлежала наша квартира, работал инженером, а поэтому материально его семья жила очень хорошо по тамошним меркам. В сравнении с ними и многими другими русскими семьями мы были бедняками, хотя многие и очень многие были еще беднее нас. Русские люди по воскресеньям и праздникам любили хорошо одеться, особенно молодежь. Нам, детям, тоже хотелось одеться красиво, но лично у нас ничего хорошего не было, и поэтому мы любовались другими. Сонина мама умела очень хорошо шить и сама шила Соне всякую одежду в том числе и праздничные платья. Особенно мне понравилось на Пасху нежное шифоновое платье, материя которого свисала от кокетки и ровно ложилась мелкими фалдами. При всяком движении Сони меня это платье просто завораживало своей красотой. К весне ей мама сшила еще и модное легкое шерстяное пальто, и хотя оно было сшито из старого большого, но оно выглядело совсем новым, поскольку ткань была повернута левой не обношенной стороной наружу. Было заметно, как Соня, одевшись в свое пальто с модной шапочкой, чувствовала себя выше нас.

С Соней мы всегда были дружны и часто куда-нибудь с ней ходили: то в кино, то просто по улицам, а один раз ушли в "Семейный сад". Тот парк, как я помню, всегда существовал в городе Кульджа, но он был, как мне кажется, довольно молодым, потому что старых деревьев в нем почти не было. Назывался он по-русски, что, может быть, говорит о том, что его создали русские. В том парке у дуба на цепи находился медведь, который, когда мы подошли, был на другой стороне дерева. Вероятно, мы не рассчитали и подошли слишком близко, и когда Соня нагнулась, чтобы взять дубовый желудь, то медведь бросился и чуть-чуть в нее не вцепился. Соня от испуга откинулась назад, а цепь медведя придержала, поэтому он не успел ее схватить. Потом Соня нам говорила, каким мягоньким был медведь, а в то время, когда это случилось, ей было около десяти лет. Испугавшиеся служащие парка, подбежав, чуть не побили нас за то, что мы так близко подошли к медведю. А парк тот был довольно большим, чистым и состоял из ровных аллей со скамеечками, по которым прохаживались или сидели люди парами или с детьми.

Взрослые девушки по воскресным и другим праздничным дням в Кульдже всегда старались одеваться нарядно, а их летние платья были сшиты из шифона, крепдешина и других красивых шелковых и хлопчатобумажных тканей. Зимние платья и костюмы шились из шерстяных и других теплых тканей, а поскольку многие девушки учились и умели шить сами, а некоторые отдавали портным, то каждая из них старалась найти фасон и сшить как можно лучше. Фасоны выбирались из иностранных журналов, а как они их получали, я не знаю, вероятно пользовались теми, которые смогли приобрести еще до коммунизма. Тканей в магазинах в то время было еще достаточно, так что выбирать было из чего если было на что купить. В то время там было модно носить длинные платья, не доходящие до пола, и как раз такой длины платья из шифона при туфлях с высокими каблуками выглядели особенно красиво. Мне же не пришлось в своей молодости иметь такие красивые наряды, какими я тогда любовалась.

После того учебного года мы поехали на новое местожительство, в то самое место, где я была зимой во время моей болезни. Там наши родители уже посадили большой огород, а около комнатушки, в которой я лежала, сделали из прутьев навес, и у подножия его набросали тыквенных семян. К нашему приезду тыквы уж подрастали, а летом заплели весь навес, отчего под ним было очень приятно. Под навесом стоял стол, а позже и сделанная из свежего дерева простенькая кровать, на которой можно было отдыхать только днем, так как ночью заедали комары, что для нас было совершенно новым и неприятным. Дело в том, что вокруг Суйдуна было много болотных мест, и поэтому комары там летали тучами.

Вновь наступило лето, и опять нам мама не давала спать. Рано утром, как только светало, она нас будила: "Вставайте! Огород полоть надо, пока еще не жарко". Не хотелось вставать, но выхода другого не было, поэтому, сколько ни лежи, все равно мама не давала нам покоя, и мы нехотя вставали, наскоро умывались, брали тяпки или небольшого размера кетмени1, которыми мы все любили работать, и шли на огород. Вместо того, чтобы просто заставлять работать быстро, мама всякий раз придумывала какие-нибудь соревнования, что не заметно для нас самих ускоряло нашу работу. Работали мы на огороде каждое утро часов до девяти или десяти, когда действительно становилось жарко, и мы шли завтракать. Завтракали всегда все вместе, и он начинался, только когда все были в сборе. До обеда почти не оставалось времени, пообедав, Коля, Саша, я и Валя шли купаться. Вода в реке была теплой и купаться было очень приятно, но мы докупались до того, что мы с Валей заболели малярией. Место, где мы тогда жили, оказалось очень малярийным, а наши ослабевшие после горного климата организмы, не смогли бороться с болезнью, и мы не выдержали. Болели мы довольно долго, нам становилось то лучше, то хуже и так тянулось до того, что однажды, войдя в комнату, мама увидела у меня пену изо рта. Испугавшись, она стала раскрывать мне рот чтобы дать воды, но зубы мои были так стиснуты, что она должна была взять ложку и ей раздвинуть мои зубы с криком: "Воды! Воды! Скорее принесите воды!". Она налила мне в рот между приоткрытых ложкой зубов воды, и я очнулась. Мама не только людей, но и животных и птиц всегда отхаживала водой. Папа, бросив свои дела, скорее запряг коня в телегу, посадил или уложил ли меня, и мы быстро поехали в Суйдунскую больницу. Там, осмотрев меня, назначили шесть уколов, по одному каждый день, а поэтому папе пришлось оставить меня у родителей нашего зятя, чтобы я смогла пройти курс лечения. Вскоре я совсем поправилась, а Валя поправилась от малярии и без лечения, но после этого мы стали осторожнее с купаньем.

Наше новое место жительства неблагоприятно подействовало не только на нас, но и на наших коров. Четыре коровы, которых пригнали из Мазарки, одна за другой заболевали какой-то странной болезнью и потом сдыхали. Не помню, осталась ли у нас тогда хоть одна живая корова из тех, что пришли из Мазарки. А вот пес по прозвищу Черный, что дрался с Лыской в Мазарке, у нас к тому времени все еще был жив, но вскоре после того сдох от старости. Только конь Гнедко был все еще крепким, всегда исключительно выносливым, надежным, и для нас незаменимым.

На месте, где мы жили, была старая мельница, которую по определенному договору решил арендовать наш зять, и с помощью папы, исправив ее, ею пользоваться. Потому-то и переехали туда наши из Мазарки. Там была избушка с двумя комнатами, двери которых выходили на противоположные стороны. В одной из комнат жила Варя с мужем и двумя детьми, а в другой мы. Я хорошо помню, что когда я и Валя болели, мы лежали в комнате на постели, разложенной на земляном полу. В памяти нашей это место осталось под названием "Ст. мельницы", а прожили мы там только одну зиму и лето.

Недалеко от нас в то время проживало несколько русских семей, чем они занимались, не знаю, но у них тоже были разного возраста дети, а всего молодежи с детьми и подростками было около десяти человек. Иногда, собравшись вместе, мы купались или в праздничные дни куда-нибудь уходили гулять, лакомясь по дороге, чем придется, а чаще всего попадавшимся зеленым горохом. В домашнем кругу у нас росли мои племянница и племянник, которых мы очень любили и ими часто забавлялись.

Так пролетело лето, и мы вновь в Кульдже и вновь в квартире у Федоровых, но не в той, что жили прошлой зимой, а в другой, - похуже. Если у нас в прошлой квартире было электричество и деревянный пол, то на этот раз пол был земляной, и, как мне кажется, электрического света не было. Комната, в которой мы разместились была намного больше прежней, но в то же время она была сумрачной и невеселой. Без электрического света жить, конечно, неприятно, особенно когда нам надо было заниматься уроками, но мы к этому были привычными, и керосиновая лампа нас в таких случаях всегда выручала.

Как и в прошлом году, наша квартира отапливалась железной печкой, и на ней же готовилась пища. Иногда хотелось нам поесть чего-нибудь вкусного, как сибирские пельмени или манты2, и мы сами начинали их готовить: мололи мясо, месили тесто и лепили все трое. Они у нас получались вкусными, особенно манты. За главного повара всегда был Саша, а мы двое ему помогали. Один раз с нашей пищей произошел очень интересный случай. Придя домой, мы сварили галушки и поели, а когда я стала оставшееся переливать из казана в чашку, то заметила, что хлюпнуло что-то большое и не похожее на галушку, а вынув это, с ужасом рассмотрела, что это был разварившийся кусок мыла. Еще во время еды мне казалось, что вкус нашего блюда был не тот, но увидеть мыло в галушках я никак не ожидала. Когда произошло это открытие около меня никого не было, и я об этом никому не сказала, потому что посчитала в этом виновной себя, а как попало туда мыло, я уж додумалась позже. Это случилось, не помню, весной или осенью, а как я уже описала, мы осенью и весной варили пищу на дворе на маленькой печке, около которой было место, куда мы ставили кружку с водой для мытья рук и лица, где лежало и мыло. Сняв деревянную крышку с казана при варке галушек, мы положили ее на то самое место, где лежало мыло, причем положили горячей стороной вниз, и мыло прилипло к крышке, а когда ею вновь закрыли казан, то оно упало и сварилось. После того случая я никогда не стала класть крышку казана или любых кастрюль не перевернув их. От пищи, приготовленной по ошибке с мылом, мы тогда не заболели, но оставшиеся галушки я выбросила.

Поскольку в Арынбаке была школа четырехлетка, то чтобы продолжать свое учение в пятом классе учащиеся должны были перейти в гимназию или в сталинскую школы, а мне без советского паспорта можно было учиться только в гимназии. Это был последний год до отъезда русских в Советский Союз, и переполненные школы не могли вместить всех учащихся, поэтому была открыта еще одна школа, которая считалась филиалом сталинской, но я в ней никогда не бывала и не знаю какой она была величины и где она находилась. В гимназии в том году было шесть параллельных пятых классов, и в каждом классе было по сорок пять человек. Начиная с пятого класса, учащиеся занимались на второй смене, поэтому в школу я приходила к часу дня, и занятия шли иногда до девяти часов вечера, порой до самой темноты. Особенно было неприятно ходить в потемках по грязи в осенние и весенние времена. Освещения на улицах, кроме Сталинской, не было, и на темной сырой дороге не видно было абсолютно ничего. Поэтому люди часто с собой носили ручные фонарики для освещения дороги, но я его с собой никогда не носила. Помню, как каждый вечер я прокрадывалась за деревьями и боялась, что кто-нибудь из уйгур встретится мне, а если были слышны шаги спешащего человека, то я старалась проскочить по другой стороне улицы, чтобы не повстречаться с ним. Хотя у нас было спокойно и никаких приключений со школьниками не происходило, однако мы все же были осторожными и ходить в потемках побаивались. Придя домой, в первую очередь мы начинали мыть свою обувь, а если были на ней калоши, то их надо было вымывать как снаружи, так и внутри, поскольку они всегда были полны грязи. Вымытую обувь ставили около печки, чтобы за ночь высохла, и так повторялось каждый день. Зимой по улицам ходить было лучше, так как не было грязи и от белого снега было не так темно.

Само название "гимназия" говорит о том, что школа была организована и открыта русскими беженцами, а когда власть перешла в другие руки, то автоматически к ним перешла и школа, но, к удивлению, название ее не было переименовано. Гимназия состояла из двух длинных зданий, расположенных на противоположных сторонах обширного двора. За забором гимназии сразу начинался церковный двор, на котором стояла наша церковь. Во второй смене в первом здании гимназии учились пятый и шестой классы, а во втором седьмые, восьмые, девятые и десятые классы. Вообще во втором здании, как нам тогда казалось, учился народ взрослый, и мы туда старались не появляться, и поэтому я не знаю сколько там было вообще параллельных и сколько десятых классов до выезда русского населения из Кульджи. Тогда как на одном конце школьного двора были раскинуты спортивные площадки, то на другом, за вторым школьным зданием, находился небольшой фруктовый садик, а между двумя этими зданиями глубокий колодец с маленькой крышей над ним. В одном из прилегавших зданий находилась школьная библиотека, а в другом, построенном в последние годы, находился большой зал со сценой, который у нас назывался "клубом". В нем проходили школьные вечера с концертами и танцами, а также родительские собрания и различные тренировки. При школе был хозяйственник и уборщицы, и все содержалось в полном порядке и чистоте. Школа отапливалась каменным углем, сжигавшимся в больших стенных печах. К зиме в окна вставлялись вторые рамы, и в классах было нехолодно, несмотря на то, что форточки почти всегда были открытыми.

Приятно было явиться в школу первого сентября со всеми вместе и встретиться с уже знакомыми и будущими одноклассниками и преподавателями. В тот день обычно занятий не было, но нам раздавались учебники, распределялись места за партами, которые мы не имели права менять по своей воле, и проходило простое знакомство. Сколько было разговоров и рассказов среди друзей! Ведь многие из них жили где-нибудь за городом: кто на пасеке, кто на мельнице, кто просто ездили собирать дикие фрукты и ягоды. Возвратились в школу все отдохнувшими, загоревшими и с выгоревшими от солнца волосами.

Хотя уже чувствовалось изменение в природе, однако погода в начале сентября всегда бывала хорошей и совсем теплой, поэтому учащиеся приходили в школу в летней форме.

На второй день занятия уже шли полным ходом и без всяких послаблений на дом задавалось много уроков, а всем в классе так хотелось вспомнить хоть что-то из уходящего лета. Каждый предмет вел отдельный преподаватель, а предметов еще больше прибавилось.

Мне хочется рассказать об одном маленьком происшествии, возникшем в самом начале учебного года, после которого я воспрянула духом и как бы окрылилась. На уроке истории учительница, задав вопрос, спросила кто из учащихся хочет ответить на него? Вместе с другими подняла руку и я, и не потому, что я хотела отвечать, (я хорошо знала свои способности), но я не могла не поднять руки, так как это значило бы, что я предмет не знаю, чего я не могла допустить. Вдруг учительница назвала мое имя, хотя я этого не ожидала. Я встала, как у нас полагалось, вероятно, смутилась и начала отвечать, а когда закончила, к моему удивлению, мне учительница поставила пятерку. Мне было трудно поверить, что по устному предмету, такому, как история, я получила пятерку, и эта пятерка стала для меня как бы переломом, после которого устных предметов я уже больше не боялась.

Занимались мы, как и все другие школы, шесть дней в неделю, а по воскресеньям занятий не было. На дом задавалось много уроков, и требования были строгими. Кроме серьезных предметов были и такие, как физкультура, во время которой кроме всего другого учили ходить в рядах в ногу. Во время таких занятий было замечено интересное явление: некоторые люди не могут ходить в ногу и делать движения руками, как это делается во время марша. Наш учитель уделял много времени и внимания не умевшему ходить в рядах одному из моих одноклассников, применяя различные способы обучения, но у него ничего не выходило. Наконец, он употребил для этого две палочки. Поставил он двух мальчиков в ряд, один за другим: впереди не умеющего маршировать, а позади умеющего и дал в их правые руки одну палку, а в левые другую для того, чтобы умеющий маршировать двигал руки не умеющего во время ходьбы в строю. Пока не умеющий мальчик держался за палки, ходил нормально, но как только его после этого заставили идти самого, у него ничего не вышло. Помучился с ним учитель, но потом, поняв, что это непоправимо, оставил его в покое.

Часто днем до занятий или во время больших перемен в школе на наших площадках устраивались соревнования спортивных групп, проводившихся с другими школами. Так однажды на соревнование пришла группа спортсменов из Сталинской школы с болельщиками, болельщицами и учительницей. Во время игры болельщики и болельщицы себя вели очень гордо, наших спортсменов не стесняясь, высмеивали, причем учительница принимала в этом активное участие, увлекая за собой своих питомцев. Смеялись они напрасно, потому что мальчики гимназии играли ничуть не хуже сталинских.

Раза два или три в год в школьном коридоре вывешивалась стенгазета, статьи которой писались от руки, и в них было много критики по отношению к замеченным отрицательным чертам учащихся. Там высмеивались такие черты, как лень, невыполнение домашних работ, тайное курение, неопрятность, плохое поведение, увлечение модой девочек и прочее. Как художественная часть, так и рукопись для стенгазет выполнялась учащимися. Между прочим, в последующие годы статьи для них переписывала я с моей сестрой Валей, так как преподаватели считали, что наши почерки были красивыми и схожими.

Несколько раз в году учащимися ставились концерты, к которым заранее готовились, оставаясь после занятий. По этому случаю выбирались более способные к публичному выступлению учащиеся, которых потом готовили ведущие то или иное выступление преподаватели. Концерты всегда бывали бесплатными, причем зрителями могли быть кроме учащихся и их родители и вообще все желающие. Выступления всегда проходили с большим успехом, часто было много смешных сцен, и заполненный народом зал неудержимо смеялся.

На Новый Год в зале ставилась и украшалась елка, после концерта приходил Дед Мороз с мешочками подарков для младших классов, а потом всех угощали пилавом, который, как всегда, ели тремя пальцами по-уйгурски. В больших казанах уйгуры-повара готовили пилав на школьном дворе, и всегда он был не только жирным и с мясом, но и очень вкусным.

Иногда у нас бывали просто школьные вечера без концертов, на которых играла музыка и все танцевали. На них приходили не только учащиеся, но и закончившая школу молодежь, и зал всегда был полон народа. Учащиеся любили танцевать, особенно девочки, и поэтому мальчиков никогда не хватало, а чтобы не сидеть и не ждать приглашений, девочки брали себе пару из девочек и шли на круг. Поэтому, когда играла музыка, никто не сидел. Когда я еще не умела танцевать при вызове на танец я отказала одному мальчику, а заметившие это девочки накинулись на меня: "Как ты могла так поступить? Ты знаешь в какое неловкое положение ты его поставила? Ты его опозорила!" Как же я могла знать все эти общественные правила? Ведь я еще в обществе не бывала, и мне стало очень жаль того мальчика. После такого случая я решила никогда такой ошибки не повторять. Танцы тогда танцевали такие: вальс, полька, танго, краковяк и фокстрот. Когда моя мама видела танцующих, она была недовольна, так как считала, что никто не умел танцевать и не слушал музыку, а сама, бывало, встанет да так красиво повернется, как молоденькая, изображая какую-нибудь фигуру танца со словами: "Вот так надо танцевать." Нас же она танцам не научила, да и до этого ли ей было в ее жизни?

Я любила бывать на школьных вечерах, но всякий раз после них мне было тягостно дня два или три, и я не знала почему. Если сказать, что что-нибудь случалось неприятное, так нет, ничего такого я не замечала, вопрос этот так и остался неразгаданным.

Кроме школьных вечеров иногда собирались учащиеся своим классом, например, для встречи Нового Года или в конце занятий. Помню, как в таких случаях мы сами готовили еду, украшали салатные блюда и накрывали столы, а потом веселились весь вечер.

После того как власть перешла коммунистам, в русских школах постепенно стало появляться требование, чтобы учащиеся вступали в пионеры, а так как большинство русских бежали из России из-за коммунизма и своим детям вступать в пионеры не разрешали, поэтому пионеров в русских школах было очень мало. В других школах большого противостояния коммунизму не было, и поэтому дети свободно записывались в пионеры, и их там было много. Однажды шла я с подружкой по улице, и когда мы поравнялись с какой-то уйгуркой-пионеркой, моя подружка возьми и дерни ее за красный галстук. Как на нее напала рядом шедшая взрослая уйгурка! Она ее чуть не побила, и мы даже испугались, что нас посадят под стражу. Я так и не смогла понять, почему у атеистов вдруг красный галстук оказался какой-то святыней, до которой даже дотрагиваться строго воспрещалось. Как это назвать, если не культ, да еще с строжайшими священными правилами. Так внушалось всем детям, и у пионеров считалось, что с галстуком они должны обращаться бережно и с большим благоговением, но почему?

Каждую весну требовали, чтобы каждая школа выходила за город и в течение дня сажала деревья, что мы делали с большим удовольствием. С нами в эти дни шли директор и некоторые преподаватели, захватив на всякий случай покрывало, чтобы в обеденный час на нем полежать или даже заснуть. Проработав день со смехом и шутками, к вечеру пешком небольшими группами мы возвращались домой.

Бывали случаи, когда от школ требовалась помощь на городских постройках, и мне запомнилось, как мы на носилках носили землю или стояли в длинном ряду, по которому передавались нужные для постройки кирпичи.

Зимой в нашей школе девочкам появиться на школьном дворе было забавой для мальчиков. Ни одного раза они не пропускали, чтобы не кинуть в нас снежком. Большой проблемой для девочек было сходить в туалет, так как чтобы добраться до него, надо было пересечь весь двор, а сделать это, когда летели снежки, было не просто. В одиночку идти мы даже и не пробовали, но всегда шли вдвоем или группой и не шли, а бежали, чтобы летевшие снежки в нас не попадали.

Когда я училась в шестом классе, русский язык у нас вела учительница с очень мягким характером, которая мало работала с учащимися, а за работы ставила незаслуженно хорошие оценки, отчего знания класса очень понизились. В середине того года она, получив разрешение, уехала в Советский Союз, а ее место заняла Антонида Львовна Болдырева, которой весь наш класс и я лично многим обязаны. В первые же дни занятий выяснилось, что наш русский язык и литература были в полном упадке, и вместо пятерок при новом педагоге у всех посыпались тройки и двойки. Еще в довольно молодом возрасте, но уже опытный преподаватель Антонида Львовна стала с нами заниматься и работать, не жалея своих сил. Мало того, что мы проходили многое на уроках, она оставляла нас и после занятий, чтобы мы сами, помогая друг другу, проходили заданное. Много ей пришлось работать с нами, но она была такой терпеливой и настойчивой, что к концу года смогла добиться того, к чему стремилась. Оценки она ставила очень строго, к примеру, за одну серьезную грамматическую ошибку никто пятерки не получал, а за три она ставила тройку.

Предметов с каждым годом прибавлялось все больше, а с ними и работы, так что свободного времени у учащихся совсем не было. Такие предметы, как химия и физика сопровождались в классе опытами, а на истории показывались диапозитивы на стене. Говоря о физике, мне припомнился происшедший со мной один смешной случай. Однажды, отвечая урок, я начала объяснять устройства разных судов и приблизительно рассказывала так: "Судна бывают различных устройств. Одно из них имеет такое, что судно держится на поверхности воды благодаря панталонов". Как грохнет весь класс, а я стояла, не понимая отчего ему стало смешно. Тогда кто-то из учащихся громко сказал: "У судна штаны" и опять весь класс засмеялся. Только тогда я поняла, что вместо понтонов я сказала панталонов. Но надо сказать правду, что до этого случая, хотя я и слыхала слово панталоны, но его значения не знала, а поэтому, когда учила урок, видимо так и решила, что это то самое слово, которое мне показалось знакомым.

Когда я пошла в шестой класс, в нашем классе оказалась и Аня Кузнецова, та самая девочка, что когда-то лежала тяжело больной в моей больничной палате, и мы стали неразлучными подружками. Если одна из нас по какой-либо причине не приходила в школу, то другая очень скучала и не находила себе места. К сожалению, наша жизнь складывалась не так, как мы хотели, и мы должны были расстаться, и расстаться навсегда. Это случилось, как мне кажется, перед зимними каникулами, когда она, придя в школу, сидела за партой и плакала, а отчего никому не говорила. Несмотря на то, что я несколько раз подходила к ней и спрашивала, что случилось, она мне ничего так и не сказала, но день тот весь проплакала. Я, ничего не подозревая, подумала, что может быть, она была чем-то недовольна мной, так как я была звеньевая, а она была в моей группе. К слову сказать, звеньевых назначали учителя из сильных учащихся себе в помощники, которые должны были каждый день перед началом занятий проверять у всех ли из его группы сделаны домашние задания и объяснять то, что было непонятным. Поэтому, когда что-то случилось с Аней, я решила, что к завтрашнему дню все пройдет и не стала особенно надоедать, хотя как подружку меня о ней спрашивали и преподаватели. Тогда я ничего не могла предположить, и то, что на самом деле случилось, для меня было большой неожиданностью. На другой день, к моему большому удивлению, Аня не пришла в школу, и так мы ее как бы потеряли. Потом мы узнали, что мать Ани, которая жила в самом ближнем от Кульджи большом городе Урумчах, прислала Ане письмо, в котором требовала немедленного ее приезда к ней. Перед отъездом Аня зашла ко мне, чтобы проститься, больше я о ней ничего не слышала кроме того, что она позже уехала в Советский Союз.

За это время прошли большие волнения среди русских. Многие стали получать разрешения на въезд в Советский Союз и многие уезжали, а другие оставались, не зная что их ждет, волновались, семьи делились, расставались родственники и друзья. Уезжавшие пугали остававшуюся молодежь: "Подумайте, ведь никого не останется. На ком же вы будете жениться или за кого выходить замуж? На китаянках и за китайцев что ли? Ну, будете жалеть, когда граница закроется, да уж будет поздно". Остававшаяся молодежь волновалась, уговаривала своих родителей ехать, в то время как уезжавшие, подпрыгивая, радовались, но не все. Некоторые уезжали со слезами на глазах, видимо предчувствуя, что их там ожидало.

Остававшиеся в Китае почти каждое утро провожали своих родных, знакомых и друзей, когда они, усаженные со своими вещами в грузовики, отъезжали от транспортной станции с несущейся над головами песней: "Прощай любимый город", которая потом долго звенела в ушах провожавших. Постояв еще немного, осиротевшие люди начинали расходиться по своим домам, оставив позади часть своего сердца. Даже город, казалось, притихал и становилось грустно на душе.

Русские из Кульджи уезжали группами, и они как бы терялись: один день люди были с нами, а на другой их уже не было. Одни уезжали, другие с нетерпением ждали своей очереди, а третьи не знали что делать в то время, как определившиеся остаться решились на всякие предстоящие испытания. Мы были в числе четвертых, но неугомонный Саша тоже не хотел оставаться и все время беспокоил родителей. К счастью, они поступили очень разумно, сказав ему, что еще есть время подумать, и что, может быть, поедем и мы. От этого он успокоился, а через некоторое время все так изменилось, что про Советский Союз совершенно забыл.

За это время Федоровы тоже получили разрешение ехать, и я помню, сколько было восторженных объятий и ликования от радости. Все это было нормально, но не хватало одного, что еще не уехавшие люди не могли получить правдивой информации об уехавших, поскольку в своих письмах никто не мог написать правды. Многие заранее уговаривались, что они напишут, если им будет трудно жить, и наоборот. Так одна из наших родственниц сказала, что если у них будет трудная жизнь, то она в письме своем будет ее хвалить, но на письмо покапает водой, что будет значить писала со слезами. Получили мы письмо не только со следами капель, но письмо совершенно все залитое водой, что говорило о том, как трудно им жилось на "родине".

Начали собираться к выезду и Федоровы. Они, как и все другие, ходили по базару, покупали всякие ткани, перешивали их, а что было старое, продавали, и мы у их родственницы купили старый, но еще крепкий чемодан. В связи с тем, что за границу не разрешалось провозить ткани, то все старались хоть что-нибудь из нее сшить, и шили все: дорогие пальто, костюмы, платья, брюки и пр. Чтобы ткани больше ушло на вещь, они часто шили юбки с глубокими складками или придумывали что- нибудь другое, еле-еле зашивая швы. Потом им все это пригодилось, так как, понемножку продавая, они покупали материал для постройки домов и устраивались как-нибудь жить на своей "родине".

Пришло разрешение на выезд нашим родственникам, то есть дяде Вите с семьей и моей двоюродной сестре с мужем и детьми, к которой мы, как я описывала, ходили пить чай. Перед их отъездом мы все собрались вместе и, заснявшись на фотокарточку, проводили их, как и всех других, вначале на транспортную станцию, а потом и дальше, в неизвестность.

Жившие в деревнях русские в те годы бросали свои места и переезжали в город с тем, чтобы потом уехать в Советский Союз. Таким образом русские деревни пустели, а город наполнялся людьми из деревень, часть которых жила временно, а другая, не хотевшая ехать в Советский Союз, осталась жить там постоянно. Потом, когда в Кульдже осталась небольшая кучка русского населения, тяжелая жизнь заставила не делиться на городских и деревенских, она их соединила, и они вместе, помогая друг другу, пробовали выжить.

А у нас в лето, когда мы жили на Ст. мельнице, мой брат Коля нанялся к одному русскому человеку смотреть за рыбой на реке Или. Там у хозяина было место, где рыба ловилась сама собой, а рядом другое, где она жила и кормилась. Надумали я, Валя и папа поехать к Коле на рыбалку, чтобы навестить его и посмотреть, как он ловит рыбу. Место, где жил Коля, было на другой стороне реки, и мы еще раз имели "удовольствие" испытать переезд на пароме. Когда мы посмотрели место ловли рыбы, то поразились необычайной простоте устройства: укрепленная в реке большая, но простая "мордочка" (так у нас называлась специально для этого сплетенная корзина из древесных прутьев), в отверстие которой рыба свободно входила внутрь, а выйти из нее не могла. Каждое утро и вечер Коля должен был приходить к тому месту чтобы специальным черпаком выбирать рыбу через отверстие на верху мордочки и опускать ее в другой водоем, откуда выхода вообще не было. Мы весьма были удивлены и тому, что мордочкой могла ловиться рыба довольно крупного размера. В определенное время дня Коля выносил для своих рыб пищу и бросал ее в воду, и мы были поражены, что рыба знала время, когда он должен был появиться, и тучей ожидала его у берега. Вся Колина работа и ответственность состояла только в этом, а поэтому у него было очень много свободного времени, которое он проводил в чтении книг и в скуке.

Поскольку река Или находилась очень близко к горячей долине, то летом там всегда было очень жарко, и нагревавшиеся землянки с одним окном и толстыми стенами за ночь никак не могли остыть, так как ночи были тоже теплыми. Залитая водой местность при той жаре как раз благоприятствовала размножению комаров, которых там было очень много. Когда настал вечер, и нам надо было укладываться спать, в Колиной комнате оказалось невыносимо жарко, поэтому мы решили взобраться на крышу, где расположились на свежем воздухе. В надежде, что будет дуть ветерок, чего комары обыкновенно боятся, мы ошиблись, так как оказалось, что его было недостаточно, и нам пришлось придумать, как избавиться от комаров. Набросив на лицо легкий платок, я сразу же заснула, но потом во сне сбила его с лица и сквозь сон слыхала жужжание комаров и чувствовала их неприятные укусы, заставлявшие от них отбиваться и вертеться. Перед рассветом комаров не стало, и я помню, как было приятно без них спать на свежем воздухе с небольшим веянием прохлады и ветерка.

Утром для нас Коля сварил большую вкусную рыбу, мы поели и отправились домой, и это была моя последняя переправа через реку Или, о чем жалеть не приходилось. Как ни удивительно, но река Или с паромом и всеми другими подробностями мне запомнились в первую мою поездку из Мазарки больше, чем когда-либо, а от последней переправы в памяти вообще ничего не осталось. После переправы, проехав небольшое расстояние, мы увидели большое поле кустарника, густо покрытого кругленькими, небольшого размера ягодами красного цвета. Оказалось, это были съедобные ягоды и назывались они барбарисом, хотя на барбарис совсем не были похожи. Они были сочными, вкусными, но очень кислыми на вкус. Мы их поели, набрали домой и поехали дальше.

Прожив на рыбалке все лето, Коля возвратился домой, а хозяин рыбной ловли каким-то легким способом выловил рыбу уже поздней осенью и замерзшей куда-то сдал, получив порядочную сумму денег, часть которых передал Коле за работу. Заработанная Колей сумма была немаленькой, так что он смог себе купить два хороших праздничных пальто и отдать портным сшить несколько хороших костюмов и рубашек. Неугомонному Саше тогда очень захотелось получить велосипед, и он его получил, уговорив родителей, которые его купили тоже за вырученные Колей деньги. Один отрез коричневой шерстяной ткани, купленный для Коли, чем-то ему не понравился, и через некоторое время мама из него решила сшить мне школьную форму. Платье она мне шила с помощью портних, и оно получилось удачным, так что потом не раз мне делали комплименты. В последующие годы в той форме я ходила до окончания школы, не проносив даже рукавов на локтях. Она меня выручала, скрывая от людских глаз бедность моей семьи, что подсознательно я всегда чувствовала. Я стыдилась того, что мои родители не могли хорошо одеться и не хотела, чтобы кто-либо из моих одноклассников их видел. Правда, у мамы было плюшевое пальто, о котором я уже говорила, и единственный костюм из шерстяной ткани, которые она надевала только по большим праздникам, а из лучшего одеяния папы я помню только приличные брюки и одну или две гимнастерки; никакого костюма или хорошего пальто у него не было. Мой папа был высоким и неполным, даже наоборот, он был всегда сухощавым, в то время как мама была невысокого роста, плотная, хотя тоже неполная. Мой же рост оказался средним, и подростком я была достаточно плотненькой, но потом похудела.

Прожив лето на Ст. мельнице, наши переехали на Март. мельницу, где прожили еще с год, но об этом в моей памяти ничего интересного не осталось, и поэтому опишу нашу жизнь в следующем, более интересном месте, куда мы переехали к лету.


1Кетмень - орудие сельскохозяйственного труда, более тяжелая тяпка.
2Манты - крупные пельмени с мясом и тыквой, которые варят на парах.


Написать комментарий
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования