Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Отечественная история >> История Русской Православной Церкви | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Аннотации книгГде ты, моя родина?

КнигиСофронова Е.И. Где ты моя Родина?

Обзорные статьиИстория второй волны российской эмиграции

Биографии ученыхДве страсти

Учетные карточкиМузей истории МГИМО

Аннотации книгНовое исследование по истории российского православного зарубежья

Аннотации книгИстория русского зарубежья в публикациях серии Материалы к истории русской политической эмиграции

Популярные статьиПоследний Архипастырь Маньчжурии

Аннотации книгЧеловек столетия

Популярные статьиВыступление В.В. Путина на Конгрессе соотечественников проживающих за рубежом

Популярные статьиЗакон Судьбы. О трагедии Александра Галича

Популярные статьиПроблемы собирания зарубежной архивной Россики

Научные статьиМатериалы к изучению деятельности русских археологов в Маньчжурии

Аннотации книгЯ ранен печалью

Аннотации книгСлавянские и баптиские церкви в Австралии

Популярные статьиГребенщиков Г.Д. Дары кораблекрушения

Аннотации книгМатерик русского зарубежья

Популярные заметкиМарина Ивановна Цветаева

НовостиХХ век. История одной семьи

КнигиРусский Харбин


Наконец, опять пришел сентябрь, и мы вновь поехали в школу, но только на этот раз без опоздания. Нас, учащихся, теперь поехало не двое, а трое: с нами была и наша самая младшая сестра Валя. Повез нас папа на этот раз вновь в Суйдун. К тому времени мои волосы ничуть не подросли, а поэтому, я явилась в школу в своем платке и еще с месяц его не снимала, но позже, когда волосы выросли, мне дома сделали стрижку под чубчик, отчего я стала походить на мальчика. Я и Валя в том году оказались в одном классе, так как Раиса Карповна занималась с первым и третьим классами. Иногда, оставляя класс, она препоручала учащимся третьего класса заниматься с первым. Никогда не забуду одного мальчика, которого я учила тогда читать по букварю. Это был Жорик Т., и он никак не мог научиться читать. Однако один раз, когда я его заставила прочесть страничку в букваре, то он, к моему удивлению, вдруг начал читать так быстро и без остановок, что невольно у меня вызвало подозрение. Тогда я решила заставить его прочесть кое-что вразброс, но этого он не смог сделать. Оказалось, что он выучил всю страничку в букваре наизусть и не одну только страничку, а несколько. Ему сделать это было легче, чем прочесть по буквам.

Тот год с самого начала был очень неспокойным. Коммунизм начал проявляться не только в обществе, в жизни людей, но и в школе. Почти в самом начале осени погнали нашу школу собирать хлопок, а потом собирать кукурузу, для чего мы шли за город строем и, проработав весь день, строем же возвращались в школу, а уж из школы вечером шли домой. Затем нас стали гонять на демонстрации по улицам города с плакатами, красными флагами и портретами в руках. Под команду выбранных директором мальчиков четвертого класса или самого директора мы должны были уметь ходить в ногу, и все школы Суйдуна, собравшись вместе, представляли собой длинную вереницу демонстрантов. В каждой школе по-своему кто-нибудь выкрикивал всякие лозунги, а все остальные подхватывали и кричали, поднимая свои кулачки. И я была в числе последних, демонстрировала против чего-то, чего и сама не понимала, но должна была принимать активное участие вместе со всеми учащимися своей школы. Уйгурские школы ходили всегда под бой барабанов, шедших в передних рядах и бубнивших так, что, как мне казалось, у меня в кишечнике все переворачивалось. Помню, как я тогда не могла терпеть барабанного боя. Так, вместо того чтобы учиться, мы ходили полдня или весь день в рядах по улицам и останавливались в иных местах, чтобы послушать какого-нибудь кричащего изо всех сил оратора. Выслушав его, опять кричали лозунги, а им все вторили, поднимая кулаки, и двигались дальше, чтобы потом опять где-нибудь остановиться для того же. Учащиеся китайских школ рядами ходили, выполняя какие-то фигуры танцев, чему со временем научились и мы и, подражая им, тоже стали ходить под команду "чан, "чан", "чи", "чи", "чи", подпрыгивая и меняясь местами со своими соседями. Часто в строю мы должны были петь революционные песни, и мне особенно запомнилась одна из них, которая время от времени потом всплывала в моей памяти в течение всей моей жизни:

Русский с китайцем братья на век,

Крепнет единство, родной человек.

В пламене битвы нова земля, нова земля:

Москва, Пекин! Москва, Пекин!

Идут, идут вперед народы

За светлый труд, за прочный мир

Под знаменем свободы.

Последующие отношения между Советским Союзом и Китаем невольно заставляли вспоминать те звуки когда-то казавшейся нерушимой песни. Недаром поется в церкви: "Не надейтеся на князи, на сыны человеческия. В них же несть спасения. Изыдет дух его и возвратится в землю свою, в той день погибнут вся помышления его". Сколько раз уж при моей жизни человеческие помыслы правителей менялись, при которых они каждый раз хвалились, что они стали умнее.

Уже взрослой я часто, вспоминая прошлое, думала: "Хорошо, что наши родители не жили с нами и не знали, чем мы занимались в школе". А иногда вставал передо мной неразрешимый вопрос: "Что бы наши родители сделали, если бы узнали, что мы ходили по улицам, прославляя власть, которая сломила их жизнь у самого ее корешка и развеяла их, как сухую пыль, по миру? Неужели они забрали бы нас из школы?" А мы сами, ничего не понимая, делали все, что от нас требовали.

Кроме того, что мы ходили по улицам и пели песни по-русски, к нам в школу каждую неделю стал приходить китаец и учить нас китайским новым песням на китайском языке. Удивительно, как быстро мы запоминали китайские слова и вовсю пели, как попугаи, ничего в них не понимая. На демонстрации тот год мы ходили очень часто, и я даже не знаю, прошли ли мы всю школьную программу того года, как полагалось. Гоняли нас не всегда по тем же улицам, но всегда мы шли в разные части города, и покричав там, возвращались по той же улице или по другой. Иногда демонстрации заканчивались тем, что нас приводили на большую площадь, где все школы строем становились одна около другой, и так заполнялась вся площадь до отказа. Причем нам строго не разрешалось нарушать рядов, так что каждый должен был стоять на своем месте. С большим трудом разрешали пойти по нужде, отчего нередко доходило до слез. Правда, нам позволялось садиться на землю, чему мы были очень рады, и с удовольствием, как только приходили на площадь, сразу же садились. Хорошо, что такие суды "врагов народа" начались весной, а как было бы зимой, трудно себе представить. Ходить по улицам в морозы было легче, чем если бы надо было стоять на площади продолжительное время. Да и ходить было холодно, и мне помнится, как у меня замерзали ноги в сапогах почти до нечувствительности, потом приятно разгорались и опять замерзали.

На площади же перед лицом "всего народа" устанавливалось что-то вроде трибуны или сцены с крышей над ней, на которую выходили начальствующие со своими обращениями "к народу". Говорили обычно по-уйгурски, и речь передавалась на всю площадь через громкоговорители. Все это сопровождалось выкриками лозунгов вроде "долой поработителей" и так далее. Мы, дети, никогда не прислушивались к тому, о чем говорилось в тех долгих выступлениях, и в то же время знали, о чем шла речь, так как тема была всегда одной и той же. Большей частью эти собрания сопровождались тем, что выводили на сцену с закованными ногами и руками одного человека или нескольких, причем руки их всегда были связаны сзади. Это были не бедные люди, и за свое богатство так страдали. Все время суда, который обычно длился много часов, эти несчастные должны были стоять смирно, даже не двигая головой. С обеих сторон у них на плечах лежали ружейные штыки, поблескивая от света, а каждое ружье было в руках какого-то стоящего сзади, назначенного на это дело человека. Свидетели кричали, пинали подсудимых, плевали им в лицо и старались всячески их очернить. Свидетелями были как мужчины, так и женщины. Осужденные никогда ничего не говорили, вероятно, им этого делать было нельзя, и все принимали с полным смирением. Во время вот таких судов подсудимые всегда "перед лицом народа" осуждались на смертную казнь, то есть расстрел. Вероятно, всякий раз после такого суда осужденные тут же вывозились за город, где и были казнены. Я это вывожу из того, что однажды таким же судом были присуждены к расстрелу двенадцать человек, после чего их сразу же вывезли за город и расстреляли, а нас - учащихся, погнали пешком для того, чтобы мы посмотрели на поле уже расстрелянных. Когда мы пришли, все двенадцать лежали с разбитыми черепами. Я знала, что мне нельзя смотреть, и поэтому старалась спрятаться в толпе, но промеж ног стоявших передо мной людей видела мелькавшие тела убитых. Потом рассказывали учащиеся, что около каждого убитого лежали и их выбитые мозги. Валя, моя сестра, после этого с неделю не могла ничего есть.

Когда мы шли на демонстрации, мы никогда не знали, куда в тот день должны будем идти. Кто-то всем руководил и издавал указы, а мы по этим указам то ходили просто по улицам, то на суды, то на концерты, насыщенные пропагандой против богачей и буржуев. Девочкам, в том числе и мне, из казенного материала, кажется, голубого, сшили одинаковые платья, и потом мы в них ходили на демонстрации, танцуя какие-то танцы. Вообще жить стало "весело", и нам в том году было просто не до учебы.

Вид города за тот год очень изменился: не стало никаких столиков с семечками, тангарами, бобами, английской или какой-либо жвачкой, различными сушеными фруктами и конфетами. Вместо всего этого в тот год дети стали подбирать на улицах черный вар, которым кое-где заливались дороги, и жевать его вместо жвачки. На базаре все исчезло, как рукой кто-то смел, как были сметены и толпы народа. Вид города стал унылым и неинтересным. Появилось много расставленных в свободных местах повозок, развозивших привезенных грузовиками или каким другим способом из центра Китая чистокровных китайцев, которые в тех повозках часто жили месяцами, потому что кроме повозок им негде было жить. Их разбрасывали по городу и старались расселить везде, где только была возможность. Делалось это для того, чтобы держать уйгурский народ под контролем. У этих бедных китайцев часто не было элементарных удобств, и утрами на улицах стали всюду виднеться человеческие отходы. Утром в зимнее время, проходя мимо их жилищ, мы часто видели китайцев, чистивших свои зубы щеткой и умывавшихся водой из кружек просто на улице. Тогда я не обращала внимания на происходившее вокруг, но тем не менее, те или иные сцены остались в моей памяти, и уж потом они превратились в детали одной общей картины.

Вместо магазинов с лакомствами на столиках день и ночь на улицах стали кричать лозунги по радио, прославлявшие то Мао, то его друзей, давших власть народу, и новую необыкновенно хорошую жизнь. Что стало с хозяевами закрывшихся магазинов - неизвестно, но тогда делили людей на богатых и бедных, к примеру, таким образом: если семья имела четыре коровы и лошадь, то она относилась к богатым. Смотря под какую руку попадал такой владелец, он за свое богатство мог быть не только раскулаченным, но мог попасть и в заключение, то есть в лагерь, число которых стало с каждым днем увеличиваться. В тот страшный период выиграли те, которые переехали с одного места на другое, где их никто не знал и поэтому не было у них завистников-врагов. А "переехать" - легко говорится, да не легко делается. Нам в этом отношении очень посчастливилось, поскольку пока коммунизм добирался до Мазарки, срок пользования мельницей у нас закончился, и наши должны были так или иначе переезжать. В последнее время перед их отъездом на них уже доносили, но переезд оградил их от каких-либо страшных последствий.

В том году перед Новым Годом учащиеся каждого семейства должны были сделать красную пятиконечную звезду с отверстием, чтобы внутри ее можно было поставить зажженную свечу. Такую звезду с успехом сделал Саша, и мы отнесли ее в школу. Потом вся школа ночью шла куда-то строем, может быть и на елку, со своими горящими большими красными звездами.

Так, демонстрируя всю зиму, мы не заметили, как подошла весна и первое мая, когда мы, маршируя, с барабанным боем, выкрикиванием лозунгов и, как всегда, с красными флагами, плакатами и большими портретами пришли на ту же площадь, где судили людей, и уж по привычке сели рядами на землю. По громкоговорителю произносили речи, кричали лозунги, угрожая богачам, империалистам, шовинистам, американцам, фашистам, гоминдановцам и всякой буржуазии.

Наконец наш учебный год закончился, и мы, получив табели, вновь поехали в свою Мазарку. Все шесть лет нашей жизни в Мазарке были спокойными, без каких-либо врагов, даже наоборот, все считались нашими друзьями. Родители наши с жившими вокруг народами были всегда обходительными, и те к нам относились дружески. Коммунизм не оставил без своего отпечатка и Мазарку, возбудив в людях зависть и злобу против друг друга. При коммунизме люди ожесточаются до такой степени, что от беспамятства не только мстят друг другу, но что еще хуже, если они увидят у человека везде порядок и сам он порядочный человек до белизны, то как бы распаляются этим, и это их бесит. Они не успокоятся до тех пор, пока этого человека не "съедят". Правда, у нас не дошло до этого, но уже начинали подниматься и в нашу сторону пока что еще не кулаки, а только указательные пальцы.

Лето прошло, как и каждое лето, спокойно и без всяких изменений, а осень оказалась особенной, так как у папы в том году росла пшеница, которую надо было убирать. Если папа раньше иногда нанимал убирать и молотить пшеницу киргизов, то на этот раз он их не нанял, и мы делали уборку сами. Кто жал пшеницу, я не знаю, но молотили ее папа, Коля и мы двое младших, то есть я и Валя, а где был тогда Саша я почему-то не помню. Опять поставили шалаш около гумна, которое, вероятно, сделали Коля с папой, и опять так же, как и в первый раз, на улице в горке был вырыт очаг с казаном наверху, в котором готовилась пища. Пол шалаша был покрыт толстым слоем свежей соломы, на которой лежала постель и вся необходимая для жизни утварь. Папа с Колей на волокушах свезли с поля все снопы пшеницы и сложили их в один большой стог посредине гумна с таким расчетом, чтобы дождевая вода не проникала в него. Потом из него брались снопы, разрывались их связки и раскладывались на гумне вокруг стога так, чтобы все колосья лежали в противоположную от него сторону. Для молотьбы в наших краях обычно использовались длинные граненые камни, одетые на специальные стержни со специальной упряжкой, в которую впрягались лошади. Затем их с этими камнями гоняли по пшенице вокруг стога, и от ударов подпрыгивавших камней пшеница выпадала из своей скорлупы. Когда на пшеничных стеблях не оставалось колосьев, солому сгребали с гумна и складывали в быстро выраставшие кучи. Остававшуюся смесь на гумне сгребали в кучу и позже, при благоприятном ветре, провеивали. При небольшом ветре тяжелая пшеница падала на гумно быстрее, в то время как размельченные листья и скорлупа относились ветром дальше. Эту работу обыкновенно делал Коля, и ему приходилось провеивать по несколько раз, чтобы получить чистую желтую, как золото, пшеницу. А я с Валей при молотьбе были нужны для того, чтобы, сидя на лошадях, гонять их рысью по разложенной вокруг стога пшенице, тогда как папа с Колей ходили вокруг, поправляя и переворачивая ее. Понятно, что рассказывается быстро, а сделать все это у нас заняло много времени. Чистая, без единой соринки пшеница ссыпалась в мешки и убиралась от дождя, а по окончании молотьбы увозилась на помол или зарывалась в землю, то есть припрятывалась до нужного момента, а в земле она могла пролежать с год и дольше.


Написать комментарий
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования