Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   BOAI: наука должна быть открытой Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Отечественная история >> История Русской Православной Церкви | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Аннотации книгГде ты, моя родина?

КнигиСофронова Е.И. Где ты моя Родина?

Обзорные статьиИстория второй волны российской эмиграции

Биографии ученыхДве страсти

Учетные карточкиМузей истории МГИМО

Аннотации книгНовое исследование по истории российского православного зарубежья

Аннотации книгИстория русского зарубежья в публикациях серии Материалы к истории русской политической эмиграции

Популярные статьиПоследний Архипастырь Маньчжурии

Аннотации книгЧеловек столетия

Популярные статьиВыступление В.В. Путина на Конгрессе соотечественников проживающих за рубежом

Популярные статьиЗакон Судьбы. О трагедии Александра Галича

Популярные статьиПроблемы собирания зарубежной архивной Россики

Научные статьиМатериалы к изучению деятельности русских археологов в Маньчжурии

Аннотации книгЯ ранен печалью

Научные статьиНиколай Троицкий: От симбирского повстанца до директора Мюнхенского института по изучению СССР

Аннотации книгСлавянские и баптиские церкви в Австралии

Популярные статьиГребенщиков Г.Д. Дары кораблекрушения

Аннотации книгМатерик русского зарубежья

Популярные заметкиМарина Ивановна Цветаева

НовостиХХ век. История одной семьи


В первый класс у нас брали детей восьмилетнего возраста и старше, а мне осенью 1949 г. как раз должно было исполниться восемь. По той ли причине, что нам надо было ехать в школу, или так совпало, но только в августе вдруг приезжает к нам Варя с мужем и, отгостив, забирает меня и Сашу к себе. Когда и как они уговаривались с нашими родителями, я не знаю, но только оказалось, что мы с Варей отправились в Суйдун, где потом ходили в там находившуюся русскую школу. С нами должен был поехать и наш дикий козлик, которого почему-то наши отдали Варе, а так как он ночь перед нашим отъездом ночевал на своей зеленой лужайке, то утром я отправилась с Варей за ним. Помню, как Варя схватила меня на руки и быстро побежала с нашей горы вниз. Поскольку она была высокой и крепкого телосложения, то ей нести меня было легко, а я, оттого что уж давно не была на чьих-либо руках, сконфузилась и чувствовала себя очень неловко, потому что считала себя уж переросшей такой возраст. Перед тем как нам уехать, наши истопили баню, нас вымыли, снарядили, и без слез мы отправились в новые и неизвестные для нас края. Как ни странно, уезжая, я не чувствовала ни радости, ни грусти, а просто принимала предстоящее как какую-то встретившуюся на моем жизненном пути необходимость. С того времени в моей жизни открылась новая страничка, и жизнь потекла по двум, не сливающимся друг с другом руслам: домашнему и школьному.

Ехали мы по уже известной читателю дороге лишь с той разницей, что нигде не останавливались ночевать, а днем, после ночного пути, все, кроме меня, заснули. Несмотря на то, что было тесно, и болели согнутые в коленях уставшие ноги, отчего я постоянно просыпалась, за ночь я все-таки выспалась и днем сидела на передней части брички с вожжами в руках, управляя парой крупных лошадей.

Приехали мы в Суйдун к вечеру, разгрузили бричку, козлика заперли в сарае, а на следующее утро дверь в сарай оказалась раскрытой, и козлика нашего не стало. Как случилось, что дверь оказалась открытой, осталось для нас загадкой, а козлика хотя и искали - не нашли, и о страшной его судьбе нам было даже страшно подумать. Вероятнее всего, на улице города поймали его собаки и съели, но о таком конце хорошенького нашего козлика думать нам никак не хотелось. У того дома, куда мы приехали, где жила тогда Варя с мужем и его семьей, было два больших двора, тянувшихся один за другим, а сарай находился в самой дали. Чтобы выйти козлику на улицу, надо было ему пройти два огромных двора, и только тогда он мог выйти в большие деревянные ворота, если они были приоткрытыми. Я тогда очень жалела, что его увезли из дома.

Небольшой городок Суйдун когда-то был окаймлен широкой стеной крепости, от которой остались лишь одни развалины. Стены без крыш, круглые большие курганы на окраинах города, беспорядочно разбросанные старые неухоженные кладбища с обвалившимися могилами - все это говорило о том, что в прошлом здесь были большие бои. В иных местах в земляных обвалах торчали гробы с отвалившимися стенками, в которых были видны человеческие скелеты.

Русских в городке было очень мало, отчего и школа русская была небольшой. Это была государственная бесплатная русская начальная школа в четыре класса, и учились в ней около ста учащихся. Вся школа состояла из двух ничем не соединенных между собой классных комнат с прилегающими к каждой из них маленькими коридорчиками. Преподавателей было всего двое, и каждый занимался с двумя классами вместе: первый и третий вела Раиса Карповна, а второй и четвертый Павел Григорьевич Синицыны - муж и жена. Занятия шли по программе, которую получали из Советского Союза и которой придерживались все русские школы в Западном Китае. Когда я пошла в школу, власть в Китае только что перешла советам, но еще не было никаких изменений в жизни людей, а поэтому мне посчастливилось видеть традиции, обычаи и просто современную тому времени жизнь местных жителей. Тогда в центре Суйдуна было много мелких магазинов, в которых продавалось все необходимое, всякая мелочь для взрослых и детей вплоть до английской жвачки, которую дети очень любили. Каждое утро на главной улице расставлялись столы, на них насыпались поджаренные подсолнечные семечки и всякого рода съедобные изделия: сушеные фрукты, соленые и поджаренные китайские бобы, конфеты, а в зимнее время тангар1 и прочее. У хлебопекарен выставлялись свежеиспеченные уйгурские лепешки, тукачи2, самсы3, а около китайских столовых продавался китайский хлеб - момы и всякая другая пища, приготовленная как на пару, так и в кипящем масле. Продавались также мука, мясо, рыба и другие свежие продукты, а на определенном месте был скотский базар, на котором продавались лошади и другой различный скот. Летом был и зеленый базар, куда свозились овощи, арбузы, дыни, фрукты и прочее. Кроме того, были и магазинчики, в которых также продавались продукты, включая овощи и фрукты. Надо сказать, что Суйдун особенно славился нежными, ароматными и сочными персиками. Почти в каждом дворе у людей были свои сады, и я помню, как осенью уйгуры-соседи угощали нас вкусными персиками, абрикосами, виноградом и яблоками. Наш двор, хотя и был большим, однако сада в нем почему-то не было, и мы, дети, довольствовались тем, что нам давали домашние взрослые или соседи.

В Суйдуне, как и в Кульдже, по обеим сторонам улиц тянулись огромные деревья, у корней которых бежали оросительные арычки, а в каждый двор были перекинуты мостики для въезда повозок. Во дворы вели большие и, как правило, днем и ночью прикрытые деревянные ворота с калиткой, а около них под окнами домов часто стояла скамейка. Окна были всегда со ставнями, которые на ночь, как и ворота, запирались. Над воротами нашего дома в Суйдуне была большая крыша, под которой всегда жили и ворковали голуби. В те времена было обычным явлением, когда по улицам ходили продавцы со сладостями, разложенными на подвешенной у их поясов деревянной полочке. Особенно люди любили всевозможные разновидности тангара, который и мне очень нравился. Но так как у нас денег не было, то сами мы его никогда не покупали, и только изредка родители нашего зятя или их уже взрослая дочь приносили тангар домой и угощали нас.

Дом родителей нашего зятя был большой. Та часть его, в которой они жили сами, состояла из двух больших комнат с деревянными полами, под которыми находился подвал, и освещались комнаты электричеством. Рядом были еще две комнаты, которые сдавались, и в них всегда жили русские квартиранты. При выходе из главных комнат, над верандой, был большой навес, под которым летом стоял стол, и это место заменяло столовую. Далее располагались еще несколько комнат-кладовых и затем опять навес, а под ним летняя печка, где готовилась пища.

Все это находилось в первом дворе, а во втором стояли вокруг сараи, и там же была большая и глубокая, прикрытая досками с отверстием, яма, то есть примитивный туалет, огороженный простыми стенками. К слову надо упомянуть, что у нас в Китае часто стены вокруг туалетов состояли из простых кое-как слепленных заборчиков без двери, и находящийся по случаю там человек должен был предупреждать следующего посетителя своим покашливанием, а не то его могли застать врасплох, что нередко и случалось.

На крышах сараев было наметано большими стогами сено, а с земли на крышу вела подставная лестница, которой мы нередко пользовались во время игр и лазанья по крышам.

Так вот в тех, упомянутых мной двух комнатах, жили отец с матерью, два женатых сына и незамужняя дочь. По нашем приезде мы с Сашей тоже поселились в тех же комнатах. Где мы обыкновенно спали, я не помню, но помню, что иногда мы спали на полу, а иногда я укладывалась на кровати с моей сестрой, где, конечно, спал и ее муж. Правда, после того как одного сына призвали в армию, и он с женой и ребенком уехал в Кульджу, людей у нас убавилось.

У отца нашего зятя была своя кузница, и мы часто там бывали и смотрели, как он из раскаленного железа выделывал всякие металлические вещи. Хотя я и видела, как папа из железа выковывал части то для телеги, то для плугов, когда мы ему помогали раздувать огонь горнилом, но все-таки в кузнице с ее всякими приспособлениями было намного интереснее.

Китайцев в Суйдуне в процентном отношении было больше, чем в Кульдже, и женщины-китаянки, всегда одетые в свои традиционные китайские черные, сужающиеся внизу брючки и в такие же черные китайские кофты, ходили мелкими шажками, так как стянутые их ножки были очень маленького размера. Чтобы сохранить ноги маленькими, девочкам-китаянкам с раннего детства затягивали ноги, не давали расти ступне. Представить только, какие боли должен был терпеть ребенок во время своего роста! У китайцев считалось, что если у девочки будут нормальные ноги, то порядочный парень и с достатком на ней не женится, и поэтому желание получить хорошего зятя заставляло родителей мучить своего ребенка.

Еще до того, как я поступила в школу, мама рассказывала о каких-то китайских торжествах, бывавших в Кульдже раз в год. Во время таких торжеств китайцы носили по улицам очень высокие разукрашенные носилки, в верхней части которых находилась худенькая девочка или молоденькая девушка, которой специально не давали много есть, чтобы она не была тяжелой. По рассказам мамы тельце несчастной было щупленьким, тоненьким, а лицо очень и очень бледным, даже как бы прозрачным.

Вот в такую я попала атмосферу, когда приехала в Суйдун, чтобы поступить в первый класс русской школы. У меня тогда были длинные волосы, а заплетать их в косы я еще не умела. Живя на мельнице, мы меньше всего обращали внимание на волосы и большей частью бегали такими, какими были после сна. Мама всегда была занята то хозяйством, то домашними делами или мельницей, помогая папе, а для наших волос времени у нее просто не оставалось, хотя изредка она их нам расчесывала и заплетала в косички. Поэтому мы к таким волосам так привыкли, что они, взлохмаченные, нам ничуть не мешали. Теперь же каждое утро мне кто-то должен был их расчесать и заплести, то есть я должна была ждать чьей-нибудь помощи. К счастью, я такой помощью пользовалась только первые несколько дней, а потом стала это делать сама, никого не дожидаясь. Как у меня получалось - не знаю, но видно было сносно, что мне это делать стали позволять и никаких поправок мне не делали.

Незаметно пролетела осень, и наступила снежная зима, а для зимы я оказалась очень легко одетой и вскоре, простудившись, заболела. Сестра нашего зятя Настенька тогда работала в госпитале, и по ее инициативе мне сшили стеганые брючки, которые я потом надевала под платье, и так проходила в школу всю зиму. Говоря о Настеньке, я не могу сказать, какую должность она занимала в госпитале, но, как я помню, ее постоянно вызывали к больным, несмотря на день, вечер, раннее утро или позднюю ночь. В таких случаях приезжали за ней на извозчиках, и она, спешно собравшись, уходила. Больных она принимала всех без разбора, какой бы они ни были национальности.

В школу и из школы мы ходили пешком и шли в одну сторону с полчаса. Бывало иду я, коротышка, с моим длинноногим братом Сашей и не могу за ним поспеть, но от него не отстаю, тороплюсь изо всей мочи, не иду, а бегу. Ноги мои от усталости и перенапряжения начинали болеть, что я кое-как переносила, но Саше никогда не жаловалась. И так каждый день: то мы идем через центр города, где вся торговля, то по окраине его, проходя через большие зияющие ворота оставшейся крепости.

У наших хозяев короткое время жила моего возраста русская девочка богатых родителей, и она могла брать у продавцов на родительский кредит все, что хотела, но поскольку она ни в чем не нуждалась, то всегда покупала жвачку, которой угощала и меня. Девочку звали Зоей. От Зои я научилась и чему-то другому, что теперь совестно вспомнить, но вспомнить надо на пользу родителям, чтобы они смогли понять, как влияют на детей их друзья и подруги.

Как я уже упомянула, на главной улице города всюду стояли столики, наполненные как вкусными поджаренными подсолнечными семечками, так и поджаренными китайскими бобами и другими съедобными вещами. Проходя мимо, Зоя быстро протягивала руку и, схватив горсть чего-нибудь, быстро отходила от столика и шла дальше. Закончив горсть стянутого, она опять протягивала руку к другому столику и опять, набрав горсть, как ни в чем не бывало, шла дальше. Если заметивший продавец ее окликал, то она быстро отбегала, и на этом преследование заканчивалось. Так всю дорогу в школу или из школы она шла, что-нибудь уплетая. Глядя на нее, и я стала увлекаться такой же забавой, да, к счастью, недолго, вероятно, потому, что моя совесть мне этого делать не позволяла.

Однажды Настенька дома на столе оставила деньги, а они исчезли. Помню, как она всех спрашивала о потерявшихся деньгах, в том числе и меня, но поскольку я их не брала, то она, как мне тогда показалось, сразу же мне поверила. По всей вероятности, деньги попали в руки Зои, так как больше их взять было некому.

К слову, у Зои была такая гибкая спина, что она безо всякого труда могла выделывать всевозможные мостики, прыгать, скакать и кувыркаться колесом. На школьных концертах она всегда украшала сцену своими гимнастическими фигурами. Жаль, что не было возможности заниматься гимнастикой как следует, думаю, что из нее вышла бы, может быть, и мировая чемпионка.

Учиться в школе Зоя совсем не могла. Она всегда тянулась на двойках, а было ли это от неспособности или от лени, я не знаю. После того года наши пути разошлись, и я ее встретила много лет позже уже взрослой, но мы к тому времени уж были совсем разными. Мне позже рассказали, что ее жизнь сложилась как-то очень трагично: неудачный и недолгий брак, возвращение в Советский Союз и преждевременная смерть.

Вокруг нашей школы стояло множество стен от давно развалившихся домов, в которых мальчики во время перемен очень любили играть в войну. Девочки же большей частью играли в школьном дворе в кошки-мышки, круговое, прыжки через веревку и в игры, заимствованные от местного китайского и уйгурского населения. С девочками зачастую играли и мальчики. В холодные зимние дни на переменах почти все оставались в классах и ели свои скудные завтраки, которые состояли из простого булочного хлеба, иногда талкана или просто моркови. Во время еды дети угощали друг друга, чем могли. Поэтому у меня была возможность попробовать русский хлеб различных сортов, поскольку каждая хозяйка выпекала булки по-своему, отчего они получались определенного вкуса.

Дети в школе были самые разные, и их русский язык был разнообразен и с разными выговорами. Так незаметно каждый ребенок начинал включать в свой язык когда-то для него совсем не знакомые слова или их неправильные выговоры. После долгого периода все настолько смешалось в языке, что никто не знал как надо сказать то или иное слово правильно, да мы и не задумывались над этим.

Кроме русских, у нас были и смешанные русско-китайские семьи, в которых, как правило, жена была русской, а муж китайцем. Детей своих такие семьи, большей частью, посылали в русскую школу, и таковых у нас было тоже немало. Их дети в школе от русских не отставали и, часто, учились хорошо.

Мне тогда учиться было очень легко, вероятно оттого, что я всегда аккуратно и добросовестно выполняла все домашние задания. Каждый день, придя из школы, мы вначале садились за уроки и не вставали до тех пор, пока все не было сделано. Закончив все, мы с легкой душой бежали играть с соседскими русскими детьми. Нас никогда не принуждали учиться и делать уроки, делали это мы по своей воле.

Хотя находившиеся вне Кульджи русские школы и были самостоятельными, но на каждой из них лежала невольная зависимость от школ Кульджи. Зависимость эта заключалась в том, что все учащиеся заканчивавшие начальную школу вне города, должны были ехать в Кульджу и там сдавать экзамены, что заставляло преподавателей тех школ не плошать и по-настоящему работать с детьми.

У нас в школе был определенный распорядок, которому все подчинялись безоговорочно. Утром занятия начинались в восемь, а перед ними всегда была всеобщая зарядка, когда все стояли в рядах по классам. Еще до зарядки все должны были быть в классе. Санитаром проверялась чистота рук, ушей, ногтей, воротников, манжет и носовых платков. Отращивать длинные волосы мальчикам не разрешалось, и если это у кого случалось по небрежению родителей, то ему их срезали в классе. Длинных ногтей иметь также никому не позволялось, и если у кого они были длинными, то срезали их в классе. Конечно, делали это не ученики, а учитель после отчета санитара. В начале учебного года в каждом классе голосованием выбирались староста и санитар, а в первом санитаркой оказалась я, и каждое утро я должна была проходить между парт, подходя к каждому ученику по отдельности.

При входе учителя в класс все вставали и на приветствие его отвечали: "Здравствуйте!" Уроки продолжались по сорок пять минут, а между уроками были пятнадцатиминутные перемены с одной большой - в сорок пять минут. За всякие провинности учащиеся наказывались: стояли за партой, или вызывали их к доске и ставили перед всем классом, а иногда - в угол. Очень распространенным было наказание "остаться без обеда", то есть после окончания занятий остаться в классе на один час. Такое наказание зачастую получали учащиеся, не сделавшие домашние уроки. Весь тот час они должны были в классе выполнять несделанное.

Старостой каждый день назначался дежурный, который следил за чистотой доски и класса. В теплые дни он следил также и за тем, чтобы в классе никого не было при проветривании.

Один раз в год к новогодним праздникам школа ставила концерт, который проходил в городском клубе. Задолго до концерта начинала вся школа готовиться к нему, репетировали пирамиды, танцы, стихи, басни, пьески. Осталось в моей памяти, как мы, девочки, одетые в украинские национальные костюмы, танцевали и пели:

Мы матрешеньки,

Мы хорошеньки,

Все мы лаковые,

Одинаковые.

Мы в колхозе родились

И на славу удались:

Под подушкой калачи,

В ручках прянички,

В щечках яблочки.

Хорошо, хорошо.

До чего ж хорошо,

До того ж хорошо,

Замечательно!

Вспоминаю я эту песенку и думаю: "Да, хотя в наших ручках и не было "пряничков, а в щечках яблочек", однако у нас тогда был хлеб и талкан с морковью, и тем мы были довольны, а позже, когда появились коммуны, то и хлеба с талканом не стало.

Никаких украшений на елку в школе не было, поэтому все оставались после занятий, чтобы делать цепи из разноцветной бумаги. Цветную бумагу давали и домой и просили сделать игрушки - кто что придумает.

В зале, где проходил концерт, на Новый Год стояла украшенная елка, вокруг которой после концерта мы водили хороводы, напевая: "В лесу родилась елочка". Затем Дед Мороз всем нам раздавал мешочки, наполненные конфетами, орехами и пряниками. Заканчивалось торжество угощением, которое состояло из вкусного уйгурского жирного пилава с мясом. Поскольку уйгуры столовым прибором не пользовались, то и мы должны были есть его по-уйгурски, то есть сложенными вместе тремя пальцами.

Зимние каникулы у нас начинались перед Рождеством Христовым и заканчивались после Нового Года. А на праздник Рождества Христова, по традиции сложившейся в Кульдже и ее окрестностях, дети ходили по домам русских и пели: "Рождество Твое Христе Боже наш". Им за это давали конфеты, пряники, орешки, деньги и прочее. Поэтому каждый ребенок брал с собой мешочек, куда это все и складывалось. Дарить подарки на Рождество Христово родным и друзьям у нас было не принято, и к традиции подарков мы не привыкли. Помню, как в том году на Рождество мы с Сашей тоже пошли славить Христа и даже не постеснялись зайти в дом своих преподавателей. Это был мой первый год, когда я в детстве ходила славить Христа, и последний, поскольку с новой властью необходимость заставила русских изменить свои традиции.

Занятия в школе шли шесть дней в неделю, и только по воскресеньям мы не занимались. Придя домой, мы ужинали, делали уроки и потом, как я уже упомянула, шли играть. Очень редко, но бывало, что с домашними мы ходили в кино смотреть русские фильмы, из которых мне особенно нравились показывавшиеся перед фильмом журналы - коротенькие сказочные мультики. Потом, играя дома, мы пробовали их имитировать, подражая, например, охотнику:

Хожу я по болотам,

Брожу по лесу я.

Охота, охота,

Охота - страсть моя.

Жившие по соседству уйгуры как-то приобрели маленькое радио с наушниками, через которые можно было слушать передачу. Пригласили они и нас послушать их радио, которое я услыхала впервые в жизни, а услыхала я тогда тоненький, еле слышный голосок что-то говорившего человека.

Во время наших забав мы перелезали через стену нашего заднего двора и попадали в какие-то развалины и на старое кладбище с провалившимися могилами. Проходя меж них, мы осторожно ступали, а не то легко можно было оступиться и улететь в зияющее отверстие могилы.

В хозяйской кладовой лежала куча старых туфлей, и, когда в ней никого не было, я выбирала какую-нибудь пару и наряжалась. Мои ноги в них совсем утопали, но я, не обращая на это внимания, расхаживала по кладовой. Любила я туфли с высокими каблуками, и несмотря на то, что они были старыми и огромными, я все равно от ходьбы в них получала удовольствие.

В зимнее время почти у всех русских детей были санки: у кого металлические, у кого - с обтянутыми металлом полозьями, а у некоторых просто деревянные. У Саши тоже были какие-то санки, и как мне кажется, они были из средних. В одно из зимних воскресений надумал он пойти по льду находившейся поблизости маленькой речушки, усадил меня в санки, и мы отправились по извилистому руслу меж высоких, местами обрывистых, берегов. Я сидела в своих санках и видела, как в одном обвалившемся месте высоко над нами был виден гроб без боковины, а в нем человеческий скелет во всю его длину с усевшейся землей промеж его белых костей. Это был скелет взрослого человека, но он мне почему-то показался довольно коротким.

Живя в Суйдуне, мы, вероятно, проверили все его достопримечательности, состоявшие из развалин, больших курганов и кладбищ, которых там было немало. Помнится мне, как на одном из них стоял высокий памятник, внутри которого было пусто. В одной из его стен вверх шла узкая лестница из кирпича, и мы, конечно, ее тоже проверили.

В городе было довольно много нищих, но они не просили у людей на улице, а приходили к воротам домов и у ворот что-нибудь говорили, а люди им выносили, большей частью, хлеб. На плече у нищего всегда был мешок, в который он складывал полученное. У нас говорили, что некоторые "побирушки", как у нас называли нищих, жили где-то на кладбище, и мне было трудно вообразить, как они могли там жить, особенно в зимние месяцы.

До восьмилетнего возраста мне не приходилось видеть умерших, но той зимой, к несчастью, умер тесть брата нашего зятя, и я со всеми пошла на похороны. Умерший очень любил выпивать, что и явилось причиной его смерти - выпивши хорошо, где-то в пути замерз. Помню, как я вошла в комнату и увидела лежавшего в углу на кровати уже приготовленного к похоронам покойника с синими губами, промеж которых выглядывал зуб, прикусивший в одном месте верхнюю губу. Я смотрела на него и не чувствовала ни страха, ни жалости и вообще была очень спокойной. В комнате было много разного народа, пришедшего проводить умершего. Так время шло незаметно, мужчины за это время на улице сделали из простых досок гроб и, переложив в него покойника, вынесли и на чем-то увезли. Оставшиеся быстро стали подметать в комнате, по народному поверью, чтобы покойник не возвратился.

Возвратившись к вечеру домой, я почувствовала в себе какое-то беспокойство и чувство страха, но я этому не придала никакого значения и, не обращая внимания на такое странное чувство, вечер провела по-прежнему, а когда легла спать, и свет был выключен, то тут-то я поняла, как на меня подействовало то, что я видела днем. Меня буквально начало трясти. Я лежала с братом на постели, разостланной на полу, и мне казалось, что мертвец был всюду: и под столом, и во всех углах, и около постели, и в пространстве. Не помню, как об этом узнала Варя и взяла меня в свою постель, где я также не могла успокоиться. Но это было еще только начало болезни, которая давала знать о себе каждый вечер, когда я ложилась спать. После того злополучного дня я каждый вечер должна была вести войну с собой. За уроками вечерами сидела и дремала, но стоило мне только лечь в постель, как мое сердце начинало колотиться, а сна как не бывало. Я потом уж научилась держать свой ум на привязи, чтобы ни о чем не думать, а не то все думы сходились в одну точку, и в глазах вставал мертвец. До семнадцатилетнего возраста я так мучилась каждый вечер с постепенным медленным улучшением, и только потом как-то я стала забывать о мертвеце. Удивительно то, что страха у меня до этого случая никогда никакого не было, и в нужные моменты в ночной темноте я могла выходить на улицу без всякого страха, и засыпала я всегда моментально, как только ложилась. После такого испытания я старалась никогда не появляться на похоронах, даже уже совсем взрослой.

Учебный год подходил к концу, на улице стало совсем тепло и приятно, а в один прекрасный день всей школой решили пойти куда-то за город на экскурсию. С нами пошел Павел Григорьевич - учитель старших классов, который являлся и директором школы. Пищи мы никакой не взяли, и вообще с собой у нас ничего не было. Шли мы долго. По пути вброд переходили встречавшиеся мелкие и крупные речки, которые в иных местах были настолько глубоки, что вода доходила до моей груди. Каждый раз, когда я выходила на другой берег, облегченно вздыхала.

Старшим учащимся, конечно, переходить через реки было легко, и они присматривали за младшими. А Павлу Григорьевичу было совсем хорошо. Чтобы ему не разуваться, четвероклассники брали его на свои спины и несли над водой, а позади другие поддерживали ему ноги.

По дороге мы нашли красную клюкву, которой позабавились, поели и пошли дальше. Наконец, нам разрешили сесть на холмистой поляне, чему мы обрадовались, но тут произошло нечто для нас неожиданное. Какие-то русские люди в ведрах принесли свежего молока и несколько булок хлеба, от которых, даже теперь помню, исходил особенный аромат. Уставшие и проголодавшиеся, мы тогда с большим аппетитом вволю поели булки, запивая вкусным молоком, и нам казалось, что такого вкусного хлеба и молока мы никогда не ели и не пили. Потом уж узнали, что мы пришли к месту, где жила одна из наших учениц, и ее родители накормили нас такой вкусной пищей. Хорошо отдохнув на той лужайке, мы отправились в обратный путь.

Однажды, возвращаясь из школы, на перекрестке улиц я заметила толпу. Подойдя поближе, я увидела несколько шутов, которые своими фокусами забавляли любопытствующий народ. Долго они выделывали всякое необычное, а с народа за свою работу собирали деньги. Позже кто-то из учащихся рассказывал, что видел где-то, как шуты на сцене отрубили человеку голову, которая покатилась по полу, и мы с ужасом слушали это .

В весеннюю приятную погоду на одной из перемен мы с девочками бегали по развалинам, где мальчики любили играть в войну, и оказались на какой-то крыше. Одна из девочек решила прыгнуть с той крыши, за ней вторая, третья и я. Недаром говорят "как дети" или "глупые дети", не один ребенок, не два, а все дети. Они сами себе находят беду. Поэтому-то и нужен для них строгий надзиратель, который следил бы за их нехорошими склонностями, дурными поступками и не дозволял бы проникновению к ним таких явлений от беспризорного самовольного детского общества. Вспоминая наши "из ряда вон" выходящие поступки, один из которых я привела здесь, ужасаюсь им, и мне с трудом верится, что мы могли тогда так поступать. А происходило это оттого, что кому-то из нас пришло в голову, а все остальные, как бараны, шли за вожаком. Впрочем, такое ребячество нередко бывает и со взрослыми людьми, и только потому, что зачастую человек не живет своим умом. К несчастью, так уж всегда случается, что не только многие ведут за собой немногих, но, большей частью, за одним человеком идут многие. И только представить, что получается с этими многими, если их умами и волей завладевает какой-нибудь духовный или моральный паразит, а сдерживающей руки нет. Хорошо, что у нас тогда все прошло благополучно, а чего только могло не случиться, не говоря уж о переломах. Когда я приземлилась, то внутри что-то так тряхнуло, что невольно подумалось: "А если что-нибудь оборвалось?"

Поскольку русских в Суйдуне было мало, православной церкви там не было, но изредка приезжал батюшка из Кульджи, чтобы отслужить литургию и исполнить накопившиеся требы: крестины, венчания и прочее. В том году, когда мы были там, батюшка приехал весной, во время уж совсем теплых дней, вероятно, по приглашению народа. Из нашего класса вынесли парты и устроили церковь, расставив и развесив по стенам, как полагается, иконы. Для такого небольшого количества русских, проживавших тогда в Суйдуне, на богослужениях народа было много, и все чувствовали себя празднично, не говоря уж о детях. После литургии были совершены некоторые требы и венчание суйдунской девушки с парнем, жившим с родителями за городом, где и должен был после венчания быть прием. После литургии нас сразу же забрали, и мы поехали с кем-то в дом жениха и долго там ждали новобрачных. От нечего делать мы заходили в приготовленные для торжества комнаты и поглядывали на накрытые столы, где на тарелках заманчиво горой лежали хрустики4. Наконец вдали из-за горки показалась повозка, и на ней, в первую очередь, все увидели невесту в белом, а затем и всех остальных, меж которыми сидел и батюшка. Не помню, были ли только одни дрожки или их было несколько, но помнится мне, как они быстро подкатили, сошли с них жених с невестой и, не задерживаясь, прошли за столы, а за ними прошли и гости. Из комнаты потом слышался шум, гам, шутки, хозяйское потчевание, и потом все это перешло на пение подпившими голосами разных русских песен.

Поскольку детям не позволялось быть с гостями, то мы только со стороны посматривали, как веселились взрослые. Не помню, чтобы мы ели что-нибудь вкусное от брачного стола, хотя и не помню, чтобы я была голодной.

Случилось мне тогда побывать еще у одних живших за городом русских. Во дворе у них я заметила большие грабли, на которых было сиденье для человека, управляющего впряженной в грабли лошадью, а около сиденья торчал рычаг, чтобы поднимать грабли, когда потребуется. Я с интересом рассматривала эти чудесные грабли и жаль, что не обратила внимания на остальные, бывшие там, сельскохозяйственные орудия, облегчавшие труд человека.

Незаметно проскользнуло весеннее время, май подходил к концу, а жара уже дала себя хорошо почувствовать. В Суйдуне, как мне кажется, она особенно ощущалась, потому, что он был ближе к долине или по какой другой причине, но поверхность земли там была суше и пустыннее. Китайцы в своих кухнях на колесах всюду продавали свою легкую летнюю еду, называвшуюся с русским выговором "ашлянфуля". Это было холодное блюдо, состоявшее из рисового холодца, порезанного специальным прибором длинными полосками, куда добавлялась еще тонкая китайская лапша и подливка с множеством различных приправ, стоявших в стеклянных сосудах на ходячей кухне. Это блюдо отличалось особенной остротой, что многим нравилось, но часто люди заказывали себе порции с менее острым вкусом. Такую еду летом все любили, но не у всех для этого были деньги, в том числе и у нас. За все время моей жизни в Китае я с удовольствием ела это блюдо всего лишь раз пять до того, как новое правительство разогнало всех, в том числе и продавцов ашлянфули.

На улицах тогда продавалось мороженое разных сортов, а также прозрачные и самых разных цветов напитки в бутылках.

Время шло, наши занятия в школе закончились, настала пора возвращаться домой, в Мазарку. Опять мы ехали по известной дороге: через реку Или, паром, Сумулы, долину, бинемы и оказались на своей заветной горе, с вершины которой перед нашим взором предстала Мазарка. Домашняя жизнь наша уже тоже известна, и изменений каких-либо не произошло, лишь только лето сократилось, и я не заметила, как подкатил сентябрь. Мне надо было бы ехать в школу, да папа не мог оставить уборку хлеба и покос до осенних дождей, поэтому мы очень задержались. Когда папа управился со своими делами, в школах первая четверть подходила к концу.

Саша был в Кульдже и учился в школе, поэтому и меня папа повез на этот раз в Кульджу, где нас обоих устроил жить в семье брата нашего зятя, служившего тогда в военном гараже. По нашем приезде прежде всего мы пошли на базар, чтобы купить мне обувь для школы. Помню, как проходили мы мимо лавочек (небольших магазинов), мимо развешенной под навесом и просто разложенной на столах обуви как летней, так и зимней, включая валенки разных размеров. Продавцы нас подзывали посмотреть, примерить, но мы все шли, присматриваясь, пока папа не выбрал, что хотел. Купил он мне тогда сапоги, валенки и летние тапочки на вырост. Тапочки мне были настолько большими, что мои ноги до них так и не доросли.

На другой день или в тот же, не помню, мы зашли в одну из русских школ, чтобы меня записать в число учащихся, но нам сказали, что очень поздно, школа переполнена, и что меня не примут. Тогда папе пришлось повести меня в другую школу, и там мы встретили то же самое. Преподаватели не хотели меня брать, так как боялись, что я не смогу догнать своих одноклассников, а также не хотели брать на себя лишнюю ответственность. Они говорили, что мне будет невозможно усвоить старое, в то время как класс будет все время продвигаться дальше, даже если преподаватель приложит свое усилие. Вероятно, папа не отступал, упрашивая их, что одна учительница, хотя и с большим затруднением, решила меня взять в свой класс.

Помню, как первый день я сидела в классе за одной партой с какой-то девочкой, и что-то мы писали, а когда мне надо было написать слово с заглавной буквы М, я не могла вспомнить, как она пишется. Я решила спросить у своей соседки, а она, вместо того чтобы потихоньку мне показать, как пишется буква, вдруг на весь класс произнесла: "Она не знает как писать буквы". Было ли это причиной, или то, что я не понимала многое, помню, как мне чувствовалось тяжело, и я не хотела идти в школу. К тому времени папа уже уехал, а Саша, узнав о том, что я не хочу идти на занятия, расстроился, заставил меня собраться и насильно повел в школу и прямо к моей учительнице. Иду я с братом и говорю: "У меня сердце болит". Я ему говорила правду, так как у меня болела душа, но от старших я когда-то слыхала выражение "болит сердце", а "душа болит" никогда не слыхала, так и думала, что это и есть то, что "болит сердце" и как знала, так и выразила свое тяжелое душевное состояние. Вспоминая об этом, потом наши надо мной подшучивали: "Как это у тебя сердце-то болело?". Не любила я об этом вспоминать.

Прошла первая четверть занятий, и я оказалась не аттестованной, но уж догоняла опередивший меня класс и чувствовала себя равной с другими, как неожиданно заболела корью. Болела очень тяжело, лежала дома в бреду и с большой температурой. Хозяева наши стали беспокоиться, что я не вынесу, и решили меня увезти в больницу. Не помню, как меня везли, но уж в больнице мне казалось, что я вижу какой-то большой и высокий коридор, в котором что-то строили и раздавался бесконечный стук молотков. После того ничего не помню, а когда очнулась, то увидела, что я лежу на кровати в большой детской палате, в которой еще стояло около десяти или двенадцати кроватей. Мне чувствовалось лучше, и я стала рассматривать палату и детей, лежавших в ней. Некоторые из них лежали тяжело больные, при большой температуре, а другие, чуть ли не совсем здоровые, развлекались разговорами и чтением книг. На противоположной стороне комнаты у стены лежала девочка чуть постарше меня, бывшая центром внимания обслуживавшего персонала. Она болела тремя болезнями: корью, рожей и еще какой-то третьей. Лицо ее было красное, круглое, а температура стояла выше сорока градусов. У подножия каждой кровати висел график, на котором отмечалась информация лежавшего на той кровати больного, а все окна палаты были завешаны красным. Рядом с кроватью стояла тумбочка, на которую ставилась приносимая нянями пища. Больных кормили по определенной диете: обычно один раз в день давался мясной бульон с сухариками, но без мяса и два раза в день приносился чай с сахаром, а что нам давалось к чаю - не помню. Во всяком случае вся пища была очень легкой.

Обслуживавшая больных врач была женщина-татарка, которую звали доктор Шафика. Ее все русские знали, и она говорила по-русски. Пришла она утром осмотреть своих больных а, подойдя ко мне, сказала: "Вот видишь какая хорошенькая стала, а привозят ко мне всех страшненьких. Поправляйся скорее. Когда поправишься, я тебя повезу к себе в дом. Хочешь ко мне в гости?" Мне очень понравилось, что врач такая ласковая и, конечно, обязательно хотела поехать к ней в гости. После того я все время ждала, когда она мне скажет: "Ну вот, ты уже здоровая, поедем ко мне". Но она мне так этого и не сказала. Вероятно каждый выздоравливавший ребенок ждал, когда, наконец, доктор Шафика повезет его или ее к себе в гости.

В определенное время дня к каждому больному подходила сестра, измеряла температуру, давала нужное лекарство и что-то отмечала на графике. От кашля нам давали какое-то приятное лекарство, пахнувшее анисом, и оно очень хорошо нам помогало. Больше нигде я такого хорошего лекарства от кашля не встречала, даже за границей. Когда я стала подниматься с кровати, то выходя из двери своей палаты в первый раз, я ожидала увидеть тот широкий и высокий коридор с какими-нибудь деревянными построениями, что я видела по своем приезде. Однако, к моему большому изумлению, я увидела не очень широкий, низкий и длинный коридорчик, совсем не такой, каким он остался в моей памяти.

Когда я уже почти совсем поправилась, однажды меня вызвали в коридор, где я увидела папу с моим старшим братом Колей. Для меня это было очень большой неожиданностью, да и они, когда ехали в город, тоже не ожидали, что я в больнице.

Невольно мысль перенеслась в Мазарку и встали бесчисленные вопросы или полувопросы - полуответы, так как все-таки было какое-то понятие того, как это все было: как они ехали в такие холода, как пересекли долину, реку, а как взбирались на нашу гору в Мазарке по ледяной дороге? Поговорили мы в госпитале, и папа с Колей ушли и вскоре уехали домой еще до моего выхода из больницы.

Шла я один раз по коридору больницы и видела, как с противоположной стороны няни катили кровать, поверх которой была наброшена простынь, прикрывавшая что-то на ней лежавшее. Мне как-то не хотелось смотреть на такую сцену, и я хотела поскорее проскользнуть, но тут, как нарочно, когда я проходила мимо той кровати, одна сторона ее соскочила со своего места, а с нее на пол слетел голый мертвец и покатился по полу коридора. За ним кинулись везшие кровать няни, и что они потом делали, я не знаю, так как постаралась без оглядки поскорее исчезнуть. После этого я очень тревожилась, что не смогу спать, но, к моему удивлению, хуже я себя не почувствовала.

Принесли к нам в палату еще одного лет трех больного мальчика, но он, пролежав ночь, на утро умер. Видно родители уж поздно спохватились, бедняжка не вынес.

В нашей палате лежало несколько детей из русского интерната, но их болезнь была в такой легкой форме, что они могли разговаривать между собой о советских "Катюшах", о войне, а няни их, бывшие постоянно с ними, приносили им книжки, читали им или что-нибудь рассказывали. Смотрела я на них и думала: "Какие они счастливые, им столько уделяется внимания".

Наконец, у тяжелобольной девочки температура установилась, и лицо ее стало принимать нормальный вид. Я узнала, что это была Аня Кузнецова, с которой я тогда впервые встретилась и познакомилась.

Когда мне объявили, что я уже поеду домой, я почувствовала себя, как чувствует человек, уволенный с работы, то есть что я там больше не нужна, и от этого мне стало горестно. По правде сказать, мне в больнице очень понравилось, и до слез не хотелось уезжать.

Хотя меня и отпустили домой, но в школу ходить пока что еще не позволили, а когда я в нее попала, то оказалось, что я опять далеко отстала от своих одноклассников. Однако на этот раз догнать их мне почему-то было нетрудно, даже если и вторая четверть у меня оказалась не аттестованной, а к концу года я закончила тот класс отлично и даже с похвальной грамотой.

В Кульдже в то время было две русских школы: одна десятилетка носившая старое название "Гимназия", а другая была только начальной, то есть четырехлеткой, в которой я училась в том году, и название она носила по названию той части города, в которой она находилась, то есть "Арынбакская". Вскоре после этого была построена еще одна десятилетка с названием "Сталинская". В этой, последней, могли учиться только дети родителей, имевших советские паспорта, то есть у кого было подданство Советского Союза. У многих русских такие паспорта были, но у многих, в том числе и у нас, их не было. У нас не было ни советского подданства и ни китайского, хотя и было сильное давление свыше, чтобы люди брали паспорта. Таким образом, мы оказались вообще без гражданства.

Помнится мне, как учащиеся Сталинской школы смотрели на остальных свысока, как будто они были сверхлюди, а все остальные лишь ничтожные людишки, а вели они себя так по следующей причине. Сталинская школа была еще совсем новой, двухэтажной, с большим двором, с зацементированными вокруг здания дорожками и подстриженным живым, зеленым заборчиком по обеим сторонам дорожек. Перед школой на ее фасаде стоял бюст Сталину, и весь школьный двор отделялся от улицы металлическим забором.

Раньше улица, на которой была построена эта школа, называлась Силиньбу, на которой, как раз против школы были большие ворота, а по обеим сторонам их, на пьедесталах сидели два красивых изваяния больших львов. Внутри этого заведения находилось китайское правительство. При перемене правительства все это снесли, снесли и ворота со львами, а улицу назвали Сталинской. Позже улицу заасфальтировали, однако оросительные арычки по сторонам улицы оставили, прикрыв их сверху деревянными решетками. В летнее жаркое время потом асфальт на улице так размягчался, что в него впивались каблуки ходивших по улице людей, отчего оставались на нем различной величины ямочки.

Арынбакская школа, в которой я училась, была небольшой, и расположена она была в средней части обширного двора, на котором было достаточно места для всех, кто хотел побегать или поиграть в различные игры во время перемен. По всей вероятности, эта школа была древней и обслуживала русских с самых первых лет их страннической жизни в Кульдже. От нашего дома она находилась далеко, и я ходила в нее пешком самостоятельно, что занимало около сорока минут в одну сторону.

Поскольку школ не хватало, занятия проходили в две смены: младшие классы обыкновенно начинали заниматься с восьми часов утра, а старшие после обеда. Причем, в каждой школе было по несколько параллельных классов и в каждом классе по сорок пять детей. С первого класса по четвертый все предметы отдельного класса вел один учитель, и он был ответственным за свой класс. Начиная же с пятого, каждый предмет велся определенным преподавателем, но у каждого класса был свой классный руководитель, который и был ответственным за работу и поведение своего класса. Он же проводил классные собрания, выяснял всякие недоразумения, организовывал классные работы и прочее. С первого класса по третий обязательно все писали в тетрадях со специально разлинованными строками, то есть писали по линейкам, чтобы рука привыкла выводить правильно буквы. К тому же, до четвертого класса был еще и урок чистописания, на котором тоже рука упражнялась выводить красивые линии. Все это, вместе взятое, развивало руку учащегося, чтобы писать красиво. Как за правильность, за чистоту, так и за красивое письмо всегда ставилась оценка, причем, довольно строго.

Домашние работы каждый день сдавались для проверки, что заставляло нас по каждому предмету иметь по две тетради. Очень часто нам давались контрольные работы, и это был одним из способов опроса всех учащихся сразу, чтобы не дать им распуститься.

За поведение учащимся также ставили оценки, причем за этим строго следили. Бывали случаи, когда за отрицательное поведение некоторых вообще выгоняли из школы. Курить вообще строго воспрещалось, а также играть как в школе, так и дома в "асыки"5 - косточки или забавляться с голубями, чем заниматься мальчики очень любили.

Утром, еще до занятий, у первой смены всегда была общая гимнастика, на которую в рядах выходили все классы. Как и в Суйдуне, во всех школах утром санитарами классов проверялась чистота рук, ушей, воротников, манжет и обязательно носовых платков. Во всех русских школах была одинаковая форма: зимой у девочек коричневое платье с белым воротничком и манжетами и черный или белый фартук, а осенью и весной она состояла из белой блузки и черной юбки. Формой для мальчиков являлась серая рубашка со стоячим воротником, которая одевалась поверх брюк, поверх ее одевался пояс, а брюки могли быть просто темными. От мальчиков обязательно требовалось, чтобы все были аккуратно подстриженными, а девочки аккуратно причесанными и не позволялось иметь длинных ногтей ни мальчикам, ни девочкам. При входе в каждой школе находилась раздевалка, где и оставлялись все пальто и калоши.

Отапливались школы углем, а всю уборку делали уборщицы. Во время перемен за чистотой доски и класса должен был следить классный дежурный, а за порядком вообще - классный староста. Как и в Суйдуне, в начале учебного года каждый класс выбирал классного старосту и санитара, которые и исполняли свою обязанность весь год, а дежурными бывали все поочередно, по назначению старосты.

Каждый урок длился по сорок пять минут, между которыми бывали маленькие перемены по пятнадцать и одной большой, длившейся сорок пять минут. На переменах девочки и мальчики играли как вместе, так и отдельно, смотря кто чем хотел заняться. В весеннее время мальчики очень любили вырезать из ожившей коры не толстых веток деревьев свистки и ими посвистывать, приглушая щебет веселых птиц.

Весной погода была всегда прелестной, и поэтому на переменах все из школы выходили на улицу и развлекались различными играми. Так уж вошло в традицию, что на Благовещение девочки кос своих не плели и приходили в школу с распущенными волосами, а это делали оттого, что старшие говорили "на Благовещение птица гнезда не вьет, а девица косы не плетет". Бегая во время игр на Благовещение, помню, как их и мои длинные волосы от движения разлетались во все стороны. Нельзя не вспомнить и первое апреля, когда, играя, старались друг друга обмануть. На дворе тогда бывало уж совсем тепло, и деревья начинали распускать свои почки, а снега уж давно как не бывало. Вскоре после этого деревья быстро зеленели, а сирень и акация раскрывали свои душистые кисти цветов, букеты которых любили русские ставить на закрытых белыми скатертями столах своих комнат.

Совсем не то бывало зимой. Идешь утром по улице и от холода не чувствуешь своих коленок. Но зато бывало тихо-тихо, без какого-либо движения воздуха, отчего холода почти не чувствовалось, и лишь только под ногами приятно поскрипывал до отказа спрессованный снег, и скрип тот раздавался далеко по безлюдным улицам. Как всегда бывает, дома не все детям позволялось делать, что они хотели, зато по дороге в школу или из школы они были свободными и делали иногда то, что дома делать строго запрещалось. Так, увидев где-нибудь висевшие ледяные сосульки, они их сбивали, наполняли ими свои рты, а потом в классах ужасно кашляли. Встретив своих одноклассников по дороге в школу или из школы, они любили умывать друг друга снегом или бросать снежки, отчего их руки коченели, и проказники должны были их прятать запазуху или в рукава. Однако, через некоторое время руки их согревались и так начинали гореть, что никакого холода уже больше не чувствовалось. Пока доходили до школы от ходьбы и барахтанья дети согревались, их щеки краснели и, освежившиеся, они, пыхтя, вваливались в класс.

Как красиво у нас бывало в сухое морозное утро, когда все деревья белели от мороза, и все их веточки были покрыты только что развернувшимся в белые снежинки льдом! Снежинки на палочках сидели тесно: одна на другой, образуя узорчатые белые цветочки, рассевшиеся по всем веточкам дерева, превращая его все в узорное кружево с распустившимися по нему свежими, ничем не тронутыми пышными изваяниями. Зимой воздух был настолько свеж и хрустально чист, что утром, выйдя из дома, бывало не наглядишься на синеву, окутывавшую не только небо, но и все окружавшие предметы. Хрустевший под ногами снег был бел, как полотно, несмотря на то, что по нему проходило множество человеческих ног, спрессовавших его до отказа.

Как многие другие, так и мы в зимнее время по улицам ходили в валенках, поскольку снег зимой, даже в ясные дни, не оттаивал. Когда я утром шла в школу, прохожих по улицам обычно почти еще не было, и просыпавшийся город только что начинал оживать, о чем сообщал гудок Мусабаевского завода, созывая рабочих. Как правило, каждое утро откуда-то неслись приятные нежные звуки гаммы, проигрывавшейся на каком-то музыкальном инструменте, и тянулись они по городу, оставляя в памяти ходы отдельных нот, что благоприятствовало, особенно детям, без труда запомнить ее музыкальные звуки, идущие по порядку и вразброс. К тому же, в такое чистое зимнее утро высокий и нежный звук инструмента свободно высился и лился над всем городом, успокаивающе действуя на человека.

Не менее интересно вспомнить и о межсезонье, связывавшем зиму с прелестной весной, то есть о ее раннем периоде. Начиналось все с того, что снег по дорогам в ясные дни от солнца начинал делаться влажным, и люди домой возвращались в промокших валенках. Такое время долго не длилось, и вскоре всюду появлялись журчащие ручейки, отражая в себе яркие солнечные лучи, после чего начинала меситься под ногами оттаявшая грязь. Снег с улиц города сходил очень быстро, и они, то есть улицы, превращались в сплошную черную грязь. Народ ходил по тротуарам, которые недели через две или три затвердевали и потом быстро подсыхали, но перейти через улицу было не так-то просто. Нередко случалось, что люди не могли справиться со своими завязшими в грязи ногами и падали. Подобные случаи, правда редко, но бывали и со мной, когда я шла в школу или из школы. На переходах через дорогу другого выхода не было, как только ступить ногой в черную густую сметану, затем опустить вторую ногу в нее же, только немного подальше, а когда при намерении сделать третий шаг по привычке, как это бывает при ходьбе, двинешь ногу вперед, то не тут-то было, нога застревала в грязи, и, не сумев удержать баланса, я не раз упиралась рукой прямо в грязь, и хорошо, что удерживалась, не свалившись. При такой сцене, вероятно, у каждого появится вопрос: "А что потом с рукой? Ведь не могла же идти дальше по городу с рукой в грязи?" Нет, с грязной рукой я не оставалась, но вымывала ее где-нибудь в не очень грязной луже или в одном из бежавших по сторонам улиц арычке и шла дальше, никакого другого выхода, как у всех, так и у меня не было. Люди падали не только потому, что застревали в грязи, но и поскользнувшись на ней, что случалось довольно часто. Когда я выросла и набрала больше силы и ловкости, то мои ноги не стали застревать в грязи, разве только бывали случаи, когда падала на руки, поскользнувшись, а избежать этого было очень трудно. Нас спасало то, что весной там всегда бывало сухо, то есть если шли дожди, то очень редко. Поэтому дорожки подсыхали быстро, и как только на них затвердевала грязь, ждавшие с нетерпением этого момента люди надевали туфли немедленно. После долгой снежной зимы и грязной ранней весны как неописуемо хорошо чувствовалось в легких туфельках! Мы не ходили, а, подпрыгивая, бегали.

Приятной теплой весной иногда девочки нашего класса и я с ними утром ходили встречать нашу учительницу. Помню, как мы встречали ее около ее дома, и девочки, как цыплята, окружив ее со всех сторон, что-то с ней щебетали, спрашивали и ей отвечали, а я, находясь там же, смущалась и сторонилась. Смотря на девочек, мне нравилось, как они ласково с учительницей обращались, а быть такой, как они, я не могла.

В тот год отмечался какой-то юбилей директора нашей школы Тамары Леонидовны Папенгут, а наша учительница, вручив мне и еще одной девочке нашего класса букет, послала нас к ней на дом с поздравлением. Зазубрили мы, что должны были сказать, и пошли. Не знаю, хорошо ли мы справились со своей задачей, но я, как всегда, была не довольна собой.

Хотя в Кульдже и была церковь, однако по привычке мы в нее не ходили или, вернее сказать, ходили очень редко. Стою я однажды в церкви на литургии и вижу вереницу людей, идущую к амвону. Пристроилась к ним и я, а когда подошла к чаше, то меня державший плат псаломщик спросил: "А ты исповедовалась?" Я ответила: "Нет". А он мне: "Без исповеди нельзя причащаться". Пришлось мне спуститься со ступенек не причастившись, но зато узнала немножко из церковных правил: во первых, что люди вереницей на литургии идут к причастию, а во вторых, что перед причастием каждому человеку полагается исповедоваться, чего я до того момента не знала. Когда же я стояла в церкви, не знаю почему, но как я помню, от долгого стояния у меня очень болела спина.

Когда там бывала засуха, то народ просил батюшку отслужить молебен с крестным ходом за город на близлежащие поля. Я помню, как я шла вместе с народом за хоругвями и иконами, среди которых всегда бывал и чудотворный образ Божией Матери Табынской. Во время этих шествий обыкновенно неумолимо палило солнце, но всякий раз в поле еще при пении молебна набегала черная туча и проливал обильный дождь, так что после молебна народ расходился уже мокрым. Заметив такое явление там жившие уйгуры, всякий раз, когда бывали засушливые месяцы, спрашивали русских: "Когда вы пойдете по городу с иконами?"

Как я уже упомянула, раньше в Кульдже жила моя двоюродная сестра с семьей, а ее старший сын был мой одногодок. Бывало зайдем мы иногда к ней, а она нас ласково приветит, усадит за стол и напоит чаем из кипящего тут же на столе самовара. Так у нее было тепло, чисто и уютно. Она расспрашивала у нас о нашей жизни, и мы, отдохнув у нее, уходили к себе. Помню, как на Пасху я с ней пошла в церковь, а в церкви было так много народа, что я втиснутая между людей стояла и не могла повернуться. Мне казалось, что если бы я стала падать, то не смогла бы упасть, поскольку люди поддерживали меня со всех сторон. Стояла я, поддерживаемая толпой, а мне так хотелось спать, что не могла открыть своих глаз. Потом все начали выходить из церкви, и я вышла с ними и увидела много народа, стоявшего как во дворе, так и за металлическим забором на улице. Вокруг церкви прямо на земле широкой полосой в чашках и корзинках было наставлено много куличей с горящими свечами, а позади по кругу стоял народ. Моего сна как не бывало, все что я видела для меня было новым и чем-то необычным. Через некоторое время вышел батюшка с крестом и пением: "Христос Воскресе из мертвых..." и, проходя мимо куличей, он стал освящать их, а каждая хозяйка отделяла из своей корзинки что-нибудь съедобное в специальный сосуд для батюшки. Как я помню, это была первая Пасха, которую я встретила в церкви.

Когда мы жили в городе, у нас почти никогда не было своих денег, и если их немного было, то только для покупки тетрадей, ручек с перьями, чернил и карандашей. Книги нам выдавались школой бесплатно, и учение наше было тоже бесплатным. У нас же дома все было на счету, и если появлялась какая-нибудь вещь, то сразу кидалось в глаза, что эта вещь в нашем доме новая. Однажды приехала к нам наша мама и заметила новую стеклянную чернильницу. Это вызвало у нее подозрение, и она спросила Сашу:

- Чья это чернильница?

Он ей отвечает: "Моя"

- А где ты ее взял?

Саша замялся и не знал, что сказать.

- Ты что, ее украл?

Кое-как Саша сознался, что стащил ее из какого-то магазинчика. Ему это, конечно, не прошло даром, и после того случая у него такого больше никогда не повторялось. Как важно следить за детьми и не дозволять им заниматься любыми отрицательными делами, даже самыми маленькими.

Был ли тот случай с Сашей причиной тому, или я просто где-то слыхала, что ничего чужого брать нельзя. Шла я однажды в школу и на улице увидела лежавший шелковый платок, но я прошла мимо, не взяв его, и мне стало жаль, что я его не могла взять. Пройдя некоторое расстояние я оглянулась, но платка на дороге уже не было, хотя и людей тоже не было.

К концу мая стало уже жарко, и я с соседскими русскими девочками бегала дома босиком и в легком платьице. Иногда мы шли куда-нибудь есть ягоды шелковицы или за город побродить, а один раз надумали пойти на озеро. Прийдя на озеро, кто-то из нас придумал его переплыть, а надумала, конечно, не я, потому что я никогда не была инициатором и если у меня спрашивали совета, то я никогда ничего не знала и не советовала. В общем, мы поплыли через озеро. В горах, где я прожила свое детство, всегда вода в речках бывала очень холодной, и поэтому мы никогда там не купались, а, следовательно, и плавать я не умела. Но где-то мне удалось немножко научиться плавать, как у нас говорили, "по-собачьи", так я и поплыла. Хорошо, что озеро было небольшим, а не то тогда меня не стало бы. Вначале я плыла и чувствовала, что продвигаюсь, но потом мне стало плыть все труднее и труднее и, наконец, не выдержав, я встала на ноги, да к счастью оказалось, что там уже была мель. Не будь той мели, я определенно пошла бы ко дну, и спасти меня там было бы некому, тем более, что место то было безлюдное и находилось оно в зарослях.

Опять подошло лето, и мы, прибыв в Мазарку, жили уже известной читателю жизнью лишь только с тем изменением, что я стала немного постарше, да мне мама остригла волосы догола. В связи с тем, что во время моей болезни я была с очень высокой температурой, и мама знала из опыта, что после такой болезни обыкновенно падают волосы, то чтобы этого не случилось, она их мне обрезала. Оставшись без волос, я себя чувствовала очень неловко и поэтому обвязала свою голову платком и все лето его не снимала.


1 Тангар - различные замороженные изделия из меда.
2 Тукачи - уйгурский хлеб, особым способом испеченный.
3 Самсы - уйгурские пирожки с мясом.
4 Хрустики - специально приготовленное, тонко раскатанное тесто, порезанное длинными лентами и поджаренное на растительном масле. В Кульдже называлось "масленкой".
5 Асыки - азартная игра с костями.


Написать комментарий
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования