Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Посмотрите новые поступления ... Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Отечественная история >> История Русской Православной Церкви | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Аннотации книгГде ты, моя родина?

КнигиСофронова Е.И. Где ты моя Родина?

Обзорные статьиИстория второй волны российской эмиграции

Биографии ученыхДве страсти

Учетные карточкиМузей истории МГИМО

Аннотации книгНовое исследование по истории российского православного зарубежья

Аннотации книгИстория русского зарубежья в публикациях серии Материалы к истории русской политической эмиграции

Популярные статьиПоследний Архипастырь Маньчжурии

Аннотации книгЧеловек столетия

Популярные статьиВыступление В.В. Путина на Конгрессе соотечественников проживающих за рубежом

Популярные статьиЗакон Судьбы. О трагедии Александра Галича

Популярные статьиПроблемы собирания зарубежной архивной Россики

Научные статьиМатериалы к изучению деятельности русских археологов в Маньчжурии

Аннотации книгЯ ранен печалью

Аннотации книгСлавянские и баптиские церкви в Австралии

Популярные статьиГребенщиков Г.Д. Дары кораблекрушения

Аннотации книгМатерик русского зарубежья

Популярные заметкиМарина Ивановна Цветаева

НовостиХХ век. История одной семьи

КнигиРусский Харбин


В скором времени после этого мы поехали на новое место жительства, которое у нас осталось в памяти под названием Мазарка. Это место находилось к югу от Кульджи, под самыми горами, огибающими нашу долину. Чтобы попасть в Мазарку, надо было, выехав из Кульджи, переплыть на пароме через реку Или, проехать мимо одного из Сумулов и затем пересечь с севера на юг сухую пустыню, которую мы называли "долиной". Там, вдали от города, в одном из ущелий Тянь-Шаня, у подножия вечно снежных, величественных гор находилась наша Мазарка. Это было небольшое уйгурское поселение с мечетью и школой. Ни одного магазина там не было, как и ни одного русского человека. Из Кульджи в Мазарку на телеге надо было ехать три дня с ночевками в пути у каких-нибудь уйгур. Не доезжая до Мазарки, на довольно отлогих горах, называвшихся бинемами, что значит в нашем понятии - земля, на которой растет пшеница без поливов, мы остановились и стали устраиваться жить. Те бинемы были расположены на одном из горных отрогов, где находилась Мазарка. Оказалось, что наши родители решили жить на бинеме до осени. Я уж взрослой догадалась, что папа когда-то весной успел там посеять пшеницу, и вот теперь, под осень, всей семьей мы приехали убирать. Мы привезли все наше небольшое хозяйство, состоящее из кур, коровы Буренки, коня Гнедко и одной собаки по кличке Черный. Этот пес сам пришел к нам, когда мы еще жили на старом месте и, несмотря на то, что его прогоняли и били, ни за что не хотел от нас уходить, и, в конце концов, наши его у себя оставили. Впоследствии он оказался очень хорошим хозяином и прожил у нас до самой своей смерти, наступившей много, много лет спустя.

На бинемах, где мы остановились, все косогоры были покрыты пшеничными посевами и роскошной сочной травой, которую потом косили на сено, но не росло там ни одного деревца. Наши прямо на поле сделали шалаш из палок, трав и соломы, сложили все наше небольшое имущество внутрь шалаша, а очаг для приготовления пищи вырыли в маленьком холме под открытым небом. В очаг мама вмазала среднего размера казан, в котором и готовилась вся наша незавидная пища. Поскольку деревьев там не было, то не было у нас и дров, а поэтому огонь для приготовления пищи поддерживали крупной, сорной, высохшей травой и кустарником, а после того как стали молотить пшеницу, соломой. Как кроватей, так и стола у нас не было, а пищу готовили и ели по-азиатски, разложив на земле войлок, а на войлоке широкое полотенце или доску.

На бинеме водилось очень много черных ядовитых змей, укусы которых были смертельны. Когда змеи кусали наших кур, куры, тяжело переболев, выживали, а люди от змеиных укусов, как правило, умирали. Пострадавшая курица во время своей болезни теряла все свои перья и слепла, а голова ее становилась опухшей и красной. Она, бедная, ходила, ударяясь об окружавшие предметы, и когда мы замечали таковую, то знали, что курочка где-то наскочила на змею. Через несколько дней у нее происходил болезненный перелом, и она обычно выздоравливала. Позже, по выздоровлении, постепенно возвращалось ею потерянное зрение, и она покрывалась новыми перышками.

Однажды я сидела на мешке с пшеницей, и когда слезла с него, то увидела, что по основанию мешок был обвит большой черной змеей. В таких случаях мы всегда кричали "змея", а родители немедля бежали с вилами и лопатами и этих страшных гостей убивали. Еще в начале нашего приезда был случай, когда наши убили змею, но голову ей не отсекли, а через некоторое время заметили, что она уползла. С тех пор, убив змею, наши всегда отсекали ей голову. Змеи там были большие и длинные, их длина часто достигала метра и двадцати сантиметров, хотя бывали и короче.

Жизнь людей бывает непредсказуемой, и человек в зависимости от обстоятельств может пойти на всякие опасности и жертвовать своим благополучием. Даже сейчас мне жутко вспоминать прошедшее, и мне кажется, что у каждого читающего невольно возникнет вопрос: "Как могли родители так устроить свою жизнь, подвергая себя и своих детей такой страшной опасности?" И мне кажется, что каждый человек с полной уверенностью скажет: "Нет, я ни за что такого бы не сделал." Не спешите судить, так бывает в жизни, и если приходится жить не так, как хотелось бы, то зачастую это происходит не по своему желанию, а просто жизнь человека так заставляет его жить. А что можно сделать, когда другого выхода нет? Вот и выходит, что в жизни нашей мы не так живем, как хотим, но как получится. И сама-то я часто задумывалась над тем, как папа решился жить шесть лет так далеко от города, от русских и от церкви? Ведь он был музыкальным человеком, и как он, так и мама играли на нескольких струнных инструментах, а папа, к тому же, любил петь в церковном хоре и для церкви в большом количестве делал серебряные и медные крестильные крестики, а когда они заканчивались, его вновь просили их сделать. Как он мог от всего этого отказаться, удалиться в такую даль и глушь с семьей? Что бы они делали если б кто-нибудь из нас умер, не говоря уж о них самих? Летом по такой жаркой пустыне довезти умершего в город, чтобы отпеть в церкви, было бы немыслимо. Неужели похоронили бы где-то там, в горах, где застала нечаянная смерть? А зимой в метели по долине? В весенние и осенние грязные дороги, когда земля месилась под колесами? С этим я до сих пор могу с трудом смириться, и мне такой поступок моих родителей непонятен. Но без воли Божией ничего не делается. Видно, так было угодно ему, чтобы мы все это испытали, и он же сохранил нас всех и уберег от смерти.

Бывало вечерами сидим мы на бинеме у еще горячего очага, а небо чистое, звездное, и как же их было много, этих звездочек! Кто-нибудь из братьев в золе печет картошку. У меня два брата и оба постарше меня. Старшего звали Колей, а второго Сашей. Сестер у меня, как и братьев, тоже две, из них самая старшая в семье Варя и младшая Валя, она же была самой маленькой в семье, а я на два года постарше Вали. Мы, две последних, так вместе и выросли, и хорошо что нас было двое, а не одна. Так вот, у горячего очага сидим мы и изучаем усыпанное мерцающими звездами чистое небо, а кто-нибудь, указывая на него рукой, начинает:

- Вот это Большая Медведица, а это Маленькая, а вот ковш. Посмотрите, как он походит на ковш, и ручка есть.

Выплывет полная луна из-за горы со своими теневыми изображениями, а кто-нибудь, обратив внимание на нее, скажет:

- Это брат брата на вилы поднял.

- А зачем он его на вилы поднял?

- Ну посмотри, очень похоже. Это, наверно, Каин Авеля поднял.

- За что?

- Ни за что. Ты еще маленькая, чтобы все понимать. Когда вырастешь, тогда и узнаешь.

А иногда по небу плывут пышные кудрявые облака. Смотришь на них и чего только там не увидишь, и опять кто-нибудь начнет, вообразив какую-нибудь картину:

- Смотрите, вон морда, точь-в-точь собачья.

- Где?

- Да вон, видишь ту длинную тучу, а рядом с ней кудрявая, так другой ее край, что подальше.

- А я вижу человека. Смотрите, и рот, и глаза. Вот уже и расплылся, пока вы его искали.

Пороется Коля в огне, вынет картошку, разломит кое-как горячую и поделит всем. А картошка такая душистая да вкусная, и мы ее с удовольствием уплетаем, не снимая кожуру. Так и вечер пройдет, и мы, забравшись в свой шалаш на разостланную общую постель, мгновенно засыпаем.

Утром, проснувшись, мы умываемся водой из кружечки, и начинается новый однообразный день. Воды у нас близко не было, и поэтому за ней ездили к ближайшему роднику, а вода в родниках там была очень чистая и вкусная, но очень холодная.

В то время, когда мы жили на бинеме, папин брат Алеша с семьей жил в Мазарке. Вероятно, папа с ним решили вместе там строить мельницу, но это только мои догадки, а как было на самом деле я не знаю. Как бы то ни было, но оба брата с семьями оказались оторванными от города, от церкви и от русского населения.

Однажды вечером дядя Алеша, пробираясь по бинему к нам, заметил неторопливо едущего казаха и решил его попугать. Он засел за кустарник и завыл по-волчьи. Видимо, имитация хорошо ему удалась, - казах припустил и ускакал без оглядки. Долго после этого наши, вспоминая, смеялись над этим ребячеством.

Дядя Алеша вообще был очень общительным человеком, любил детей и играл с ними, а дети его просто обожали. Рассказывали, как однажды, нечаянно толкнув какого-то уйгурского или казахского ребенка, он схватил его на руки и стал целовать, несмотря на то, что у ребенка был грязный и сопливый нос. Когда он жил в городе, то каждое воскресенье его дом был полон людей, которых он радушно принимал, а жена его в такие дни готовила обеды и для посетителей.

Когда наши закончили уборку урожая, мы двинулись на место нашего будущего жительства, т. е. в Мазарку. Вообще-то Мазарка была совсем не далеко от бинемов, и, как мне кажется, нас разделяло расстояние всего часа в два ходьбы. Но прежде чем попасть в Мазарку, надо было пройти или проехать меж тех некрутых гор, на которых росли бинемы, после чего неожиданно для взора открывалась особенно интересная картина, когда дорога вдруг выходила высоко в горах над большим ущельем и, круто повернув вниз под откос, начинала спускаться. Высота склона, на вершину которого мы тогда вышли, не была высотой обыкновенных гор; нет, это была высота, измерявшаяся, вероятно, не сотнями, а тысячами метров. Проход, по которому шла наша дорога, был единственным между отвесных скал, растянувшихся, как венцы, во всю длину горного ущелья. Вырвавшаяся из тисков каменистая наша дорога пошла вниз по косогору зигзагами, а перед нашим взором открылся вид на большое и очень глубокое ущелье, по основанию которого далеко внизу, меж зелени, извивалась река. По другую сторону реки на возвышении западного склона ущелья растянулось небольшое плато, а по нему были разбросаны дома уйгурского селения. Это-то и была наша заветная, так много о себе оставившая в памяти, Мазарка. Напротив селения поднимались горы, отделявшие Россию, а в то время Советский Союз, от Китая. С бинемов вечерами и ночами были видны фары автомашин на советской стороне, начинавшейся неподалеку от другого склона нашего ущелья.

Так как плато, где расположился поселок, состояло из двух небольших равнин, селение растянулось на верхней из них в одну улицу, в конце которой стояла мечеть и школа. Чуть пониже, как бы на другой равнине, находились земляные стены разрушенных домов. Вероятно, когда-то там было больше населения, но какая-то стихия или война часть его уничтожила вместе с жилищами. На самом краю нижней равнины, около дороги, стоял один целый дом, в котором тогда жил дядя Алеша с женой, а в летнее время и с детьми (зимой их дети учились в школе в Кульдже).

Та дорога, по которой мы шли, спустившись вниз, пересекала мельничный арык, затем шла по мосту через реку и, обогнув дом дяди, поднималась по западному косогору, тянувшемуся по-над ущельем к вершине. Спускавшаяся со склона горы дорога была слишком крутой, и нашу повозку мы оставили на бинеме, а сами все шли пешком. Спускаться с вершины было нелегко, но спустились благополучно и вскоре оказались в доме папиного брата.

На короткое время нас приютили в том же доме. Мы жили в комнате, которая служила им кладовой, а скот, собаки и куры, как наши, так и их, находились в общем дворе. У дяди тогда была большая желтая с белыми пятнами собака, которую звали Лыской, а у нас - тоже большая, но только совершенно черная собака, та самая что когда-то сама к нам пришла и осталась у нас жить, и ее мы звали, как я уже упомянула, Черным. У дяди был дикий козлик, выросший в домашних условиях, а у нас баран. Бывало раздерутся между собой собаки, а козел и баран, представляя замечательную сцену, встают один по одну, а другой по другую сторону дерущихся и, как бы заступаясь за свою собаку, тот и другой грозно топают о землю передними ногами.

Недалеко от дома дяди через несколько развалин тогда находился еще один неповалившийся домишко, хозяин которого - уйгур - нам позволил поселиться в нем на зиму. Опять мама начала там работать, устраивать, лепить и мазать. С помощью папы она в одном углу комнаты выложила из земляных кирпичей лежанку, которую мы почему-то называли канью1, а внутри ее проложила зигзагами обогревавшую зимой лежанку трубу. Мы, детвора, потом на ней всегда сидели, а ночами на ней же и спали. В другом углу нашей комнаты стояла деревянная кровать, а у окна стол с моей любимой скамейкой, которая приехала с нами. В одном конце кани, поближе к двери, был выложен очаг с вмазанным в него казаном, в котором готовилась наша пища. Все помещение состояло из одной комнаты с земляным полом, на котором под кроватью хранились от мороза картофель и морковь, и узеньких сеней, ведущих с одной стороны во двор, а с другой - на улицу.

Во дворе находились наши скот и куры, за которыми ухаживал папа с помощью Коли и Саши. Прибежит, бывало, Саша в комнату к маме и начинает жаловаться на Колю: "Мама, я ему это, а он мне это, я ему не это, а он мне это" - повернется и идет обратно на двор довольный тем, что пожаловался на непослушного брата. Позже мама, вспоминая, смеялась над его жалобами.

К тому времени мне исполнилось пять лет, и я помню, как мне хотелось иметь юбку, не понимая того, что маленьким девочкам не шьют юбок, потому что у них нет талии, а юбка человеку без талии не подходит. Мне так ее хотелось иметь, что даже не раз видела сны о том, что мне подарили юбку, и я очень радовалась, но недолго, так как в этот момент всегда просыпалась, может быть, от необычайной радости и, попав вновь в реальную жизнь, с грустью понимала, что это всего лишь сон. Этому мне никак не хотелось верить, я была в таком подавленном состоянии, какое можно сравнить с тем, когда что-то найдешь очень ценное и тут же потеряешь. Правда, мама нам в ту зиму сшила новые голубенькие платьица, однако я платью не радовалась: во первых, потому что это было платье, а не юбка, а во вторых, оно было сшито из самого дешевого, толстого и некрасивого материала.

Как мне помнится, у нас тогда была какая-то толстая книжка, вероятно история, которую мы часто листали, смотрели картинки и о них спрашивали. Но из всех мне больше всего почему-то запомнился портрет Сталина, о котором мама говорила, что он безбожник, и что он сделал очень много злого. Слушая ее, мне его было очень жаль, и очень мне тогда хотелось, чтобы он был хорошим человеком. Когда же мама говорила о грешниках и праведниках, то я всегда думала, что я обязательно буду с праведниками.

Пришла к нам однажды тетя, жена дяди Алеши, а поскольку она была учительницей, то мама ее и спрашивает:

- Как ты думаешь, Нина, не повредит ли Кате то, что она рано начала читать?

А тетя маме отвечает:

- Если она читает без принуждения, то не повредит, а заставлять читать в таком возрасте, конечно, не надо.

Я сидела и слушала, что они говорили да, как говорится, на ус мотала.

Когда мама готовила вареники или пельмени, то все ей помогали, и мы, младшие, тоже. Вначале у нас не выходило, но потом так научились, что лепили не хуже других.

Зимой кто-то научил Колю сделать ледяную гору для катания, а вместо санок - обледеневшую тарелку из свежего коровьего навоза с вмерзшей в нее веревкой. К сожалению, уклон горы был по направлению к отвесному берегу реки и кататься оказалось очень опасно. Прокатившись несколько раз, мои братья катанье свое забросили, а мы с Валей на ледяную гору даже и не посмотрели, так как на улицу всю зиму мы и носа своего не показывали, но я видела ледяную тарелку с веревочкой.

Шел 1947 год. Русские люди в Кульдже чувствовали, что уже надвигается коммунизм и на Китай, и поэтому многие стали собираться ехать дальше. Они двинулись на восток к городу Шанхаю с тем, чтобы в случае необходимости можно было уехать из страны за границу. Среди собиравшихся был и дядя Алеша с семьей, и он предлагал папе поехать с ними, но папа почему-то отказался. По моему, дело уж было к весне, когда дядя Алеша с женой и всем своим имуществом, распростившись с папой, уехал в Кульджу, а мы так и остались в Мазарке, но теперь остались одни. После той разлуки нам не суждено было больше встретиться с дядей Алешей, поскольку он в Америке довольно рано умер, но с семьей его мы лет через двадцать или двадцать пять встретились.

После того как дядя Алеша возвратился из Мазарки в Кульджу, он узнал, что некоторые русские люди собирались ехать в Шанхай. Не долго думая, он тоже нагрузил продуктами бричку и вместе с семьей двинулся к Шанхаю. Понятно, что на бричке быстро не уедешь, но они, не спеша, продвигались по Китаю все дальше и дальше. Папа, конечно, мог бы и не знать, где и как они, если бы не приходили редкие известия от людей, случайно встречавшихся с ними в пути. С большими трудностями и продолжительными остановками, на бричке и другом транспорте им удалось осилить длинную дорогу. Добравшись до Шанхая благополучно, они прожили там некоторое время, и перед самым приходом коммунизма им разрешили вместе со всеми другими русскими выехать из Китая. Под руководством Владыки Иоанна Шанхайского (Максимовича) город был оставлен русскими, отправившимися в свое очередное странствование с остановкой на Филиппинском острове Тубабао. Как мне потом рассказывали, люди разместились в палаточном лагере и прожили там два года, не имея возможности никуда выехать. Хотя на Филиппинских островах очень часто бывают тайфуны, приносящие большие бедствия местным жителям, однако благодаря молитвам святителя Иоанна во время пребывания там русских не было ни одного стихийного бедствия. С большим трудом русским удалось добиться въезда в Соединенные Штаты Америки, и они прибыли в Сан-Франциско большой группой и остались там жить. Позже к ним возвратился и их пастырь и ходатай перед властями епископ Иоанн, который потом стал называться как Шанхайским, так и Сан-Францисским. Между прочим, и мы в чем-то обязаны тому Владыке, так как нам и другим русским, рассеянным по Китаю, в будущем, после этих происшествий, посчастливилось выехать только благодаря его ходатайствам. А в Сан-Франциско, как мне говорили, поселилось около сорока тысяч русских, бежавших через Европу и из Китая.

Грустно вспоминать, но оставшись в Мазарке одни, наши стали устраивать свою жизнь по-другому, поскольку нам предстояло там жить еще долгое время. Помню, как пришли мы в дом дяди Алеши, в котором ничего не осталось, и лишь какие-то ненужные маленькие вещички валялись то на полу, то на русской печке или где-нибудь в уголке. Почистила мама комнату, и мы перешли в нее жить. Весь дом тот состоял из двух больших комнат, соединенных довольно широким коридором, в котором, как мне помнится, летом спали сыновья дяди, а у нас он превратился в сени, которые зимой никогда не отапливались, и где лежало все, мешавшее в комнате. Комната, что была на противоположной стороне от жилой (в которой мы временно жили по нашем приезде), стала служить кладовой, и там чего только не было. Полы во всех комнатах - земляные; битые из земли стены обмазаны глиной и побелены известкой. Потолок состоял из главной балки, от которой расходились в стороны жерди, а на них лежали берданки. Так как комнаты были большого размера, то посередине стояли толстые столбы, по одному в каждой. В комнате, в которой мы решили жить, пол был устроен в двух уровнях, как обычно устраивали свои жилища уйгуры: при входе в комнату часть пола квадратной или прямоугольной формы находилась на уровне нижней части двери, а весь остальной пол был приблизительно на сорок сантиметров выше. С левой стороны у стены на возвышенном полу стояла русская печка так, что к ее отверстию был подход с нижнего уровня пола. Почти рядом с русской печкой, в том же ряду в возвышенном полу был устроен очаг с вмазанным в него казаном. Из очага труба шла в верхнем полу через всю комнату, затем в стене поднималась вверх и через крышу выходила на улицу. Таков был уйгурский способ отопления комнат.

Удобство такого устройства заключалось в том, что верхний пол был теплым зимой, а для уйгур это являлось необходимостью, так как у них не было никакой мебели, кроме низкого маленького столика. Короче говоря, они жили на полу. На возвышенной части комнаты у них всегда был разостлан большой войлок, скатанный из серой или коричневой шерсти, иногда с белыми узорами. Спали все на этом войлоке, стеля постель, которую каждое утро женщины аккуратно сворачивали и складывали у стены столбцом. Ели они за маленьким низким столиком, сидя на верхнем полу, подвернув под себя ноги. На ту часть пола, как правило, в грязной обуви не поднимались, а ее снимали внизу; мужчины зимой поднимались в своих ичигах2, на которые при выходе на улицу они просто одевали верхнюю обувь. Таким образом, вся грязь и мусор оставались на нижнем полу. В летнее же время дети и взрослые ходили босиком и, не обмывая ног, поднимались на верхний пол. Надо признать, что их женщины были чистоплотными и на дню несколько раз подметали пол как в своей комнате, так и на дворе.

Не у всех уйгур была возможность иметь обувь и ичиги, а нередко их мальчишки ходили по снегу босиком, чему мама всегда, удивляясь, говорила: "Как они могут так ходить по снегу?"

Некоторые же семьи живших там уйгур были богатыми. У них стояли большие хорошие дома, а у мужчин, как положено у мусульман, было по несколько жен. Однажды из такой богатой уйгурской семьи нам принесли послушать патефон с русской пластинкой, на которой мужчина пел: "Ты постой, постой, красавица моя!" и "Выходила на берег Катюша", при исполнении которой я смутилась, так как пелось, как мне казалось, обо мне.

Уйгуры очень любили пить черный чай с хорошо прокипяченным молоком и солью, а если у них было еще и сливочное масло, то и оно попадало туда же. К такому чаю надо привыкнуть, и когда его хорошо распробуешь, то он действительно кажется очень вкусным, несмотря на то, что с первого раза он никому не нравится. Для чая употребляли довольно широкие и глубокие чашки, предварительно набросав в них наломанных кусочками уйгурских лепешек, и потребляли его как суп, но без ложек, а просто через край чашки. Чай с молоком для них был роскошью, и многие такого себе позволить не могли, но и в таких случаях его подсаливали и пили с брошенными в него кусочками хлеба. Ели они три раза в день, причем два раза пили чай с лепешками, а на третий раз готовилось что-нибудь горячее. Несмотря на то, что в большинстве своем они были не богатыми, а бедными, пищу готовить умели хорошо, и часто из ничего приготавливался вкусный обед или ужин, который проглатывался нами, когда бывали такие случаи, с удовольствием. Для отопления и варки пищи они пользовались, чем придется: дровами, соломой, сорной травой или кизяком. Кизяк делался из коровьего навоза, смешанного с мякиной или мелкой соломой и высушенного лепешками на стенках заплотов. А делалось это так: предварительно сделав месиво из сырого навоза с мякиной или соломой, брали его руками колобком и, размахнувшись, с силой ударяли о стену, где он разбивался в лепешку. Когда такие лепешки высыхали, их со стен снимали и складывали в кучи под навесами, а потом ими пользовались как топливом. Но, надо сказать, что в процессе горения кизяк выделял очень много дыма и горел довольно плохо, поэтому его сжигали при крайней необходимости.

Около Кульджи с топливом было легче, поскольку угольные шахты находились от города недалеко, да к тому же вокруг них лежали горы мелкого угля, который можно было брать бесплатно, было бы на чем везти. Но не так обстояло дело в отдаленных местах, где с топливом было труднее, несмотря на то, что на склонах гор сухих еловых дров лежало сколько угодно. Так вот и в Мазарке до дров добраться и их привезти было не так-то просто.

До коммунизма уйгурские женщины были домохозяйками, и поэтому к ним часто приходили то их родственницы, то соседки, то подружки, и они подолгу сидели и пили чай. Материально, как везде и всегда, люди были обеспечены по-разному, но даже самые бедные, если не имели молока к чаю, без заварки обойтись никак не могли. Если почему-либо они не выпивали чая утром, то к обеду у них начиналась головная боль, и они вынуждены были лечиться чаем, после которого головная боль затихала. Хозяйки утром, как правило, чай пили долго и, в конце концов, оставшуюся заварку брали в рот и, тщательно прожевав ее, выбрасывали в мусор.

Когда мы стали жить в доме дяди Алеши, то в нашей комнате на возвышенном полу стояли три деревянные кровати, стол между двух окон, над столом висели стенные часы и отрывной календарь, листки которого мы не отрывали, а поднимали. Им мы пользовались из года в год, причем поднимать календарь каждое утро было моей и Валиной обязанностью на соревнование, кто первый. Почему-то дату я всегда хорошо помнила, и папа обычно обращался ко мне, когда хотел узнать какое сегодня число. Там же, на стенке, у нас была картина густого леса и мне очень хотелось побывать в таком лесу.

Моей и Валиной обязанностью было также каждое утро подметать пол в комнате. Поскольку пол у нас был земляной, то, чтобы не поднималась пыль, мы вначале его поливали водой и только потом подметали. Как и сколько лить на пол воды мы, конечно, хорошо знали - лили воду из чайника красивыми зигзагами, и весь пол покрывался рисунками из потемневших от воды линий. Веники делали сами из особого сорта полыни, которой там росло много. Однажды у нас остановился переночевать один русский, а утром, когда мы стали подметать в комнате пол, ему это так понравилось, что, не скрывая, сказал, что у себя дома установит такие же правила.

Другая часть комнаты, что была при входе и с низким полом, нам служила кухней. Там у нас стоял длинный стол со скамейками, и очаг с передней частью русской печки выходил туда же. Сверху в очаг был вмазан казан, а сразу за очагом шедшая горизонтально труба сверху была покрыта вмазанной железной плитой, которая при топке, быстро нагреваясь, давала тепло всей комнате. Часто зимой она нагревалась докрасна, и на ней закипала вода, а вообще кипяток для чая мы нагревали в казане. Теплое сухое место вокруг плиты в зимнее время нам служило также для просушки портянок и обуви. Топливо было разнообразным: зимой, обыкновенно, дерево, а осенью жгли солому, а иногда, правда очень редко, употребляли и кизяк. Когда варилась пища на соломе, кто-нибудь из нас сидел около очага и подбрасывал ее палочкой, пока еда не была готова.

Из-за того что мы всегда были связаны с мельницей, у нас были не только собаки, но и одна или две кошечки, чтобы они ловили мышей; а поскольку в нашей кладовой всегда хранились не только мука, но и пшено, и отруби, и другие злаки, - мыши заводились очень быстро. Собакам никогда не позволялось входить в помещение, тогда как кошечки зимой жили в доме и могли свободно выходить и входить через специально сделанное для этой цели в окне отверстие с дверкой, открывавшейся в обе стороны.

Одно время в нашу мельницу зимой каким-то образом стали влезать дикие кошки, а когда приходил папа или Коля, то они на них страшно кричали. Помню, как Коля, придя домой, рассказывал о своей с ними драке. В конце концов, убив несколько кошек, он кое-как их смог оттуда выжить.

Нас двоих, самых младших, мама почему-то никогда на улицу не пускала, и мы всю зиму сидели в комнате. Каждый год в морозы у нас появлялись маленькие телятки, иногда один, а иногда и два, и три. Они в комнате всегда были на привязи, а когда их отпускали, то они начинали бегать вокруг и резвиться, и поэтому мы их старались не отпускать.

Так как Мазарка находилась высоко в горах, зимой на улице всегда стояли сильные морозы. От нечего делать мне и Вале иногда хотелось выглянуть наружу через стекла окон, но они были так разрисованы морозом, что не было ни кусочка чистого стекла. Какой только красоты там не было! В иных стеклышках виднелся дремучий лес с ясно вырисованными стволами деревьев, а в других дорога, отходящие от деревьев ветки, четко выделяющийся сук, и разной формы с всевозможными узорами листья. В каждом стеклышке своя, не похожая на другие, картинка. Где бы мы ни жили потом, в замерзших окнах я больше нигде такой красоты не видела. Через такие окна мы даже и на улицу не могли выглянуть, и поэтому начинали на них дуть до тех пор, пока не появлялось маленькое отверстие, через которое потом выглядывали и рассматривали все окружавшее.

А на улице жизнь шла своим порядком: то наши гнали скот на водопой, то кто-нибудь нес на гору в ведрах воду, или округлившийся от хорошей пищи и без работы наш Гнедко, освободившись от привязи, разминая свои отдохнувшие ноги, бегал по косогорам и резвился. Во двор у нас окон не было, и поэтому мы там ничего не могли видеть, но знали, что там у нас бегали курочки, ходило по двору стадо гусей, а собаки где-нибудь в сарае, свернувшись комочком, дремали. Курятник, конечно, не отапливался, но куры как-то выносили такие сильные морозы. Правда, на ночь курятник запирался, и, вероятно, выделявшегося от них самих тепла курам было достаточно, а "одетые" в пух гуси мороза не боялись: то они расхаживали по двору, то сидели где-нибудь своим стадом или шли к реке, а иногда просто спали на дворе. Однажды, когда я была во дворе, сердитый гусак побежал за мной и, вцепившись в мое платье клювом, стал меня бить своими сильными крыльями. Как же они не любят детей! Тогда меня кто-то из взрослых выручил, а мама, рассердившись, через некоторое время того гусака заколола, и мы его, бедняжку, съели.

Управится, бывало, мама к вечеру, сядет и возьмется за шерсть. Мы все ей помогаем теребить, а мама сидит и прядет на пряхе нитки для носков, чулок и теплых рукавиц. Папа любил вечером сесть за стол и что-нибудь прочесть, часто вслух, так, чтобы и мы могли его послушать. Освещение было очень примитивным, и хорошо, если был керосин, чтобы налить его в лампу, а не то жгли в чашечке фитилек с кусочком сала, то есть коптилку, и такое приспособление у нас называлось по - уйгурски "чираком". В комнате было и без того тускло, а когда папа сидел за столом с книгой, которую обыкновенно ставил вертикально за лампой или чираком, в ней становилось еще темнее. Но мы, привычные к такому освещению, этого не замечали, и нам казалось, что так и должно быть. Иногда мама требовала, чтобы папа работал и вечером, она не любила когда он сидел с книгой. Не раз мы от нее слыхали: "Ваня, ты опять с книжечкой?", "И все он с книжечкой сидит" или "До каких пор ты будешь сидеть с книжечкой?". А иногда они начинали вспоминать прошлое, кто-нибудь из них брал гитару, другой - балалайку, и вдвоем начинали играть, а мы, притихшие, сидели и слушали. Или они начинали петь красивые русские и украинские песни. Песен они знали много, некоторые из которых выучили и мы и позже стали петь с ними. Вспоминая, мама начинала считать сколько танцев она умела в молодости танцевать и насчитывала их около пятнадцати, а папа был не из танцоров. Они оба могли играть и на гитаре, и на балалайке и, мне кажется, еще и на мандолине, но мандолины у нас не было.

Зимой в комнате всегда было тепло, топливом служило еловое душистое дерево. Закажет, бывало, папа за какую-нибудь плату казахам привезти сухую ель, смотрим, нам и притянут огромный ствол, привязав его к лошади. Распилят его на улице на довольно большие кряжи и, притянув один из них в комнату, папа начинает с ним разделываться с нашей помощью. У нас была большая пила с двумя ручками, так за одну из них папа брался сам, а другую просил взять меня или Валю, и мы пилили с передышками. Трудно себе представить четырех или шестилетнего ребенка, сидящего за большой пилой, из-за которой его и самого не видно, но это было именно так и не ради развлечения. Не знаю, как у нас получалось, но все-таки мы папе помогали, если не силой, то хотя бы уж тем, что придерживали пилу, отчего она двигалась ровно. Потом отпиленные чурки папа начинал колоть на дрова, и тоже сколько это требовало сил, уменья и догадки, но зато потом как хорошо желтое дерево горело с приятным треском и запахом!

Иногда папа приносил в комнату дерево для полозьев саней и начинал их обтесывать топором, затем чистил поверхность рубанком и выдалбливал в них нужные углубления, а мы сидели и внимательно наблюдали, что он делал, расспрашивая его обо всем. Время от времени он просил что-нибудь ему подать, принести или подержать и начинал перечислять имена всех своих детей, пока не называл правильное имя.

Когда мы приехали в Мазарку, у нас не было корыта для стирки белья, и мама должна была стирать в большом тазу, что очень затрудняло работу, поэтому папа решил ей сделать корыто из дерева. Прикатил он в комнату распиленный напополам еловый чурбак и занялся работой. Постепенно вытесал в дереве большое углубление, затем обтесал снаружи так, что ствол стал походить на настоящее корыто с выступающими наружу краями, за которые можно было браться. Долго оно потом нам служило, и при наших переездах нам сопутствовало.

Каждую зиму папа что-нибудь делал из дерева, и поэтому у нас на нижнем полу всегда были опилки, стружки, щепки и всякие чурки. К вечеру все подметалось и мелочь сжигалась, а на следующий день повторялось то же самое. Он часто вытесывал деревянные полоски для кадок различной величины, которыми потом пользовались как для засолки овощей, так и для хранения муки, пшеницы, отрубей и пр. В кадке же у мамы поднималось и тесто, а после того, как она его выкатывала на листы, мы должны были счищать ножом оставшееся на краях тесто, из которого потом получалась небольшая булочка - "поскребок". Почистив кадку от теста, мы с Валей должны были ее мыть.

Одно время Коля тоже решил заняться деревом и сделал табуретку, чтобы украсить наше скромное жилище, а когда она получилась превосходной, то он решил сделать и вторую. Потом долго они нам служили, а переезжая, мы их всегда возили с собой.

Несмотря на свою занятость папа любил иногда забавляться разными машинками и электрическими динамками. Надумает он развлечь нас, принесет в комнату одну из электрических динамок, захватит провода, лампочки и, присоединив все, начинает крутить рукой динамку, а лампочка и загорится. Да беда в том, что пока папа или кто-нибудь из нас крутил динамку, лампочка горела, а как только переставал, она гасла. Уж очень папе хотелось установить электричество на мельнице, используя силу воды, но времени для этого так и не нашлось.

Первое время у нас не было игральных карт, но потом они появились, и мы ими стали иногда развлекаться. Я любила играть в дурачка только, если я выигрывала, а когда оставалась дурочкой сама, то мне было обидно до слез. Не правда ли интересно, как самолюбие вселяется в человека еще совсем в детском возрасте, или, вернее сказать, человек с ним рождается. Самолюбие само по себе не имеет разума, но имеет власть над разумным человеком. Оно его мучает, угнетает и тревожит, а откуда исходит - непонятно. Это как бы постороннее бестелесное существо, живущее в человеке, имеющее доступ к человеку, и требующее удовлетворения. Это как прицепившийся к телу паразит и им питающийся, и если бы тело смогло отказать тому паразиту в пище, то он погиб бы от голода. И в то же время это существо невидимое, с которым не поборешься в рукопашную, - это духовный паразит.

Когда мама была еще молоденькой, кто-то ей объяснял, что значат выпадавшие карты при ворожбе. Сама она никогда не ворожила, и в это не верила, а тут возьми и расскажи нам, что значат выпадавшие при ворожбе карты. Я же, выслушав ее, начала пробовать, и у меня стало получаться, то есть я стала читать карты. Помню, как однажды после папиного отъезда в Кульджу он долго не возвращался, и мы стали беспокоиться, не случилось ли чего с ним в дороге. Я обратилась за помощью к картам, потому что уже почувствовала, что там есть какая-то сила. Разложила я их, а они мне говорят, что все в порядке, и он в пути. Вскоре папа благополучно возвратился домой. После того случая я карты больше никогда не раскладывала, так как поняла определенно, что там есть какая-то сила, а что сила эта не от Бога, я уж поняла из разговоров взрослых.

Однажды перед весной надумал Саша покататься на санках. Увел он двух еще не больших бычков вниз под гору к мельнице, запряг их в санки, сам сел на санки и поехал. Бычки же, почувствовав себя в непривычном положении, да еще что-то тянущееся за ними, бросились бежать, да с такой быстротой, что дорогой неизвестно сколько раз и как вся поклажа переворачивалась, и помню, когда бычки влетели во двор, то санки были перевернутыми, Сашины ноги где-то зацепились в санках, а сам он животом вниз летел по снегу за санками. После такого удовольствия он больше никогда на бычках не катался.

В одну из зим прицепилась к папе какая-то странная болезнь, от которой у него болели все головные кости. Болезнь эта продолжалась очень долго - около двух или трех лет, и он, бедный, каждую зиму от нее очень мучился. Мама сшила ему шапку из бараньего меха, такую, что она закрывала ему всю голову с шеей и ложилась даже на плечи. Если бы только дома быть при такой болезни было бы еще сносно, но папу необходимость заставляла иногда зимой ездить в Кульджу, что больному было очень трудно. Он не раз обращался к врачам, но они не могли определить его болезни, и поэтому не могли ему помочь. Папе оставалось одно - просто смириться и безропотно нести свой недуг. Позже в Кульдже, когда мы, то есть учащиеся, уже жили там, кто-то из знакомых посоветовал ему пойти к китайскому доктору, лечащему корешками и травами. Сходил наш папа к нему, принес каких-то корешков, заварил, попарил по докторскому совету, выпил и сразу же почувствовал облегчение, а после двух или трех таких приемов совсем вылечился и про болезнь забыл навсегда.

Одной из зим по государственному назначению приехали в Мазарку люди, чтобы привить проживающих там детей от оспы. Наши повели и нас в уйгурскую школу, где делались такие прививки, и нам там поцарапали руки, а пока мы вернулись домой, я почувствовала себя нехорошо и вскоре совсем свалилась. Когда я заболевала, то вообще всегда болела очень тяжело, так и в тот раз у меня появилась высокая температура, я бредила, металась и мучилась. Вероятно, если бы мне не привили оспу, то я ей заболела бы.

Когда мы жили в Мазарке, мне почему-то часто ночами снились нападавшие на меня собаки, причем всегда кончалось тем, что я зажимала кулак и, защищаясь, кулак всовывала собаке в пасть, после чего просыпалась от страха с бегавшими по всему телу мурашками, а особенно по пяткам. А однажды, когда мне было около шести или семи лет, мне приснилось, будто я лежала на спине в нашей комнате на кровати, и кто-то вошел в дверь с большим кинжалом в руках. Подошел он ко мне, поднял надо мной обеими руками кинжал острием вниз и стал опускать его прямо мне в грудь, но тут я проснулась опять-таки со знакомыми мне мурашками по всему телу. Когда я росла и позже, уже взрослой, не раз я над тем сном задумывалась и всегда удивлялась тому, как мой детский ум мог вообразить себе такую реальную картину, когда ничего подобного в окружавшей нас жизни не было? Приснившийся кинжал был довольно широким со сходящим на нет острием, а лезвие тянулось во всю длину по обеим его сторонам, тогда как середина была довольно толстой. Книг у нас, можно сказать, не было, если не говорить о какой-то географии, истории да детской книге про медведя и папиной Библии. Правда, позже папа привез нам необходимую книгу о пчеловодстве, по которой Коля научился обращаться с оставшимися после отъезда дяди пчелами. Дурных разговоров у нас никогда не велось, кстати, надо сказать, что в нашей семье никто не курил, и никогда не употреблялись плохие слова. Однажды, играя с Валей, я заглянула под разостланный на полу войлок, увидела там находившуюся Валю и вдруг сказала "чертик", так за это получила от мамы выговор и наказ, чтобы никогда этого слова в разговоре не употребляла. Тут явился для меня удобный случай упомянуть и то, что это слово я узнала не из разговоров, а где-то вычитала в нашей, видимо, детской книжонке о медведе, напечатанной в Советском Союзе. Водки в доме у нас не водилось, и папа никогда не бывал в кабаках, а если и выпивал иногда крепкого, то только с гостями, но никогда не напивался допьяна, а о маме и говорить нечего, она даже и в гостях не пила крепкого.

Приятно вспомнить, как мы готовились к праздникам Рождества Христова и Пасхи. Перед праздниками старшие постились, и мне тоже очень хотелось, но старшие не разрешали, говоря, что слишком еще мала, детям надо хорошо питаться, так как они растут. Конечно, поститься было очень трудно, так как вся наша пища состояла из молочного, да и молока часто не бывало до тех пор, пока не телилась какая-нибудь из коров, что случалось как раз в зимнее время. Постящиеся ели хлеб с водой или муку из поджаренной кукурузы, смешанной с водой или иногда с медом, - это кушанье взрослым не нравилось. Овощей много у нас не засаливалось, поскольку помидоры не выспевали, а кроме помидоров там могли расти только картофель, лук и морковь. Да к тому же без жиров кислым тоже очень трудно питаться.

Перед самым праздником мама пекла пряники, сладкие пироги, сдобные булочки. Готовясь месить тесто, она открывала наш единственный небольшой ящик, находила в нем сумку с сахарным песком, а мы двое заглядывали как в ящик, так и в сумку с сахаром. Посыплет мама нам каждой по ложечке сахара, это было два исключительных раза в год, когда мы его пробовали. Запомнился мне исходивший от него приятный запах и особенный вкус. В последний вечер перед праздником все ложились спать, а мама начинала смазывать пол в комнате глиной, смешанной с водой, а для крепости и с коровьим навозом. Просыпаешься на следующее утро, вокруг все чисто и очень приятно, чувствуешь, что по-настоящему пришел праздник. В такие дни мы одевались в лучшие одежды, помолившись, пели тропарь и кондак праздника и начинали весело разговляться.

Иногда собирались мы все вместе - я с Валей и два брата - то играли в карты, то рассматривали географию, а Коля, найдя в ней дикого папуаса, указывал на него и говорил мне:

- Это ты. Смотри, у него такие же волосы, как у тебя.

Волосы у меня натурально кудрявые, ложились волнами и закручивались в локоны. А впрочем, кто знает, может быть, когда они не расчесывались по нескольку дней подряд, так и действительно были как у непричесанного, полураздетого дикого папуаса? Мой брат любил надо мной подсмеиваться, но я не чувствовала обиды и не сердилась.

Когда было еще холодно, и на двор прилетали только воробьи да белогрудые сороки с галками, чтобы полакомиться пшеном, как же мне хотелось поймать серенького воробушка, но для меня его так и не поймали. Уж потом, вспоминая, я думала: "Как хорошо, что его мне тогда не поймали, а не то убитый страхом воробушек мучился бы в моих руках, тогда как мне было бы приятно им забавляться". На горах Мазарки было много рябчиков, так вот их Коля иногда ловил сеткой и приносил домой. Мясо рябчиков напоминает домашнюю курицу и мама готовила из них необыкновенно вкусные блюда.

С приближением весны на улице становилось теплее, и мама все чаще и чаще разрешала нам выходить во двор. Помню, как яркое солнце освещало наш сеновал, по которому лазали куры в поиске места для гнезда. Они в то время уже начинали нестись и несли яйца всюду, где находили подходящее место, несмотря на то, что в курятнике были наделаны для них гнезда и в каждом лежало по яйцу для приманки. Часто в сене находили гнезда, уже полные яиц, а иногда и с наседкой. Так вот ранней весной нашей работой было следить за такими проказницами и каждый день собирать яйца. Кроме куриных яиц мы также собирали и гусиные, которых бывало немного, и поэтому с ними надо было обращаться бережно и хранить их для вывода гусят.

С потеплением от тающего снега начинали бежать ручейки, приятно напевая песенку, всюду на крышах появлялись прилетевшие ласточки и разные другие птицы со своими песенными разговорами. Весна там бывала лучшим временем года. Как только начинал таять снег, с каждым днем становилось все теплее и теплее, а сколько было там тихих солнечных дней! Не успевал с земли сойти снег, как из ничего появлялись первые цветочки и сразу же, без малейшего промедления, земля покрывалась мягкой зеленой травой. Настроение весной у всех было живое и веселое.

Местами большие полосы снега долго не могли растаять, и мы любили бегать по спрессованному снегу, играя в догонялки, а особенно было интересно догонять Сашу. Он рос тонким и высоким, а когда бегал, то путался своими длинными ногами и падал, а нам это нравилось, так как было смешно, к тому же, мы его могли легко догнать.

Все окна нашего дома выходили на юг, где вдали, в изголовье раздвигавшегося ущелья, синели высокие снежные горы. А поблизости из окон были видны наша мельница, мельничный арык, местами покрытая роскошными деревьями зеленая равнина, по которой протекал арык, а дальше, меж деревьев, текла речка. На той же равнине за мельничным арыком находился наш довольно большой огород. У самой стены нашего дома шла дорога, на обочине которой лежали два огромных камня. Они были невысокими, но широкими с зернистой и извилистой поверхностью. Летом эти камни служили местом отдыха взрослых, а нам с Валей местом игры. За обочиной, где лежали камни, шел откос, обрывавшийся внизу отвесной скалой, основание которой упиралось в ту самую равнину, где текли арык и речка, и находились огород и мельница. От самого берега реки на востоке протянулась скала и, пересекая ущелье на запад, упиралась в поднимавшуюся там гору. По западному склону от нашего дома к мельнице спускалась не узкая, но и не очень широкая каменистая дорога. Все подножие склона было покрыто густым и высоким, с множеством толстых корневых отростков, крапивником. Такой крапивы, как в Мазарке, за свою жизнь я нигде больше не видела.

На откосе всегда лежало пыли около тридцати сантиметров, а поскольку он был на солнечной стороне, то летом пыль так нагревалась, что босыми ногами по ней ходить было невозможно, хотя мы только так по ней и ходили. Между прочим, в той пыли не раз мы находили всякие маленькие вещички: кусочки красивой посуды, разного цвета бусы, части металлических браслетов и вообще много обломков непонятных вещей. Мне тогда очень хотелось носить ожерелье, и я, нанизав на веревочку с десяток найденных бус, иногда надевала это украшение на шею и тому радовалась.

Мы с Валей решили поискать короткий путь от дома до равнины. Как раз напротив дома мы обнаружили место, где можно было спускаться и подниматься по скале. Путь был довольно опасным (кроме нас, им никто не пользовался), но мы, как козочки, придерживаясь, ступали на камешки, где стоя, а где и полусидя. Вероятно, это нам не приносило большого удовольствия, поэтому мы ходили там весьма редко.

Как-то мне приснился сон, что я лежу на маленьком одеялке у самого края той скалы и, не удержавшись, падаю вниз, но тут проснулась от страха с моими обычными мурашками по всему телу и в пятках. Поняв, что это был только сон, я была очень рада. Место было очень опасное, и страшно себе представить человека, стоящего на краю дороги и вдруг покачнувшегося: он катился бы вниз по пыльному склону до самой скалы, а затем, не удержавшись, слетел бы с нее, несколько раз ударившись о торчавшие каменные выступы, и только потом упал бы на равнину. Знала ли мама, что мы тогда так опасно лазали по скале?

Скала стояла против солнца и, нагреваясь, излучала тепло, поэтому мама выбрала место под скалой для выращивания рассады. Папа с мамой вырыли там довольно широкую и глубокую яму, застлали ее дно соломой, наносили удобрения, и у них получился хороший парник. В огороде у нас росли картофель, морковь, помидоры, лук и перец. Для арбузов, дынь и фруктов не хватало тепла, да и лето там было покороче.

В первую весну, пока мама работала, подросшая из-под камней красивая и нежная травка привлекла к себе мое внимание. Я решила ее погладить и с ней поиграть, а это оказалась крапива, и она ожгла мне руки. После того случая обмануть меня было невозможно, хотя Коля и пробовал это сделать. Крапива там вырастала высокой, с толстыми стеблями и была очень жгучей, а мы, братья и сестры, в летнее время иногда забавлялись ей, стараясь "ужалить" друг друга.

Вся наша лужайка покрывалась сочной травой и цветами, около огорода расцветали дикие маки, и мы каждое утро спускались вниз, чтобы нарвать свежих цветов и принести их домой. Утром вся трава обильно покрывалась блестящей на солнышке росой, катившейся по нашим босым ногам, а воздух вокруг был чист и свеж до синевы.

Однажды Коля где-то в горах нашел дикого козленка и привез его домой. Мы кормили его молоком, за ним ухаживали, пока он не научился есть траву. Козленок стал совсем домашним и ручным. Как сейчас вижу его пестренькую спинку, когда он лежал где-нибудь на нашей лужайке и ел травку.

Одной из весен быстро потеплело, и от вешних вод наша река вышла из своих берегов. Она страшно ревела, ломала деревья, сдвигала с мест большие камни и все, что ей попадалось на пути, с бурной, потемневшей от грязи водой, неслась по равнине. Наши длинными шестами с железными крючками стали вылавливать плывшие деревья. Много они тогда вытянули всяких палок, а когда все снесли во двор, то получилась большая куча дров, которыми потом пользовались долгое время.

Как я уже упоминала, у нас были гуси, и мама их специально развела, чтобы набрать с них пера и пуха для подушек и перин дочерям на приданое. Без причины мама никогда не стала бы их держать, так как нежные гусята требуют много ухода и растить их очень трудно. Как и взрослые гуси, гусята очень любят воду, но когда бывают долгое время в ней, заболевают и дохнут. За ними надо постоянно следить, чтобы они не попали в стоячую воду, не говоря уж о текущей, которая может их занести неизвестно куда. Так вот, пока гусята были маленькими, моей и Валиной обязанностью было смотреть за ними на нашей лужайке. Придя на лужайку, мы вначале смотрели за ними хорошо, но потом, заигравшись, про них забывали, а гусята, как нарочно, находили себе воду и ей наслаждались. Помню, придет Варя чтобы проверить все ли в порядке, а наши гусята, про которых мы совершенно забыли, уже давно в воде. Сколько нам тогда попадало за гусят, а особенно мне, как старшей! Да и вообще, как старшей из двух меньших, мне всегда попадало больше, даже если это было не моей виной.

Когда гусята подрастали и были уже довольно крепкими, но еще без перьев, им часто угрожала еще одна опасность. В летнее время из-за западной горы внезапно появлялась черная туча, двигавшаяся с большой скоростью, что предвещало ливень. Цыплят мы кое-как успевали загнать под навес, а сбегать за гусятами было невозможно, так как туча оказывалась над нами буквально за пять минут, когда начинали падать крупные и редкие, тяжелые и теплые дождевые капли. В такие моменты мы уже знали, что надо прятаться. Все делалось на бегу, и если кто-нибудь задерживался на пятнадцать - двадцать секунд, то прибегал под навес уже мокрым. Дождь лил как из ведра. Ливни там были необычайной силы, река наша буквально вздувалась, становилась бурной и страшной. Если в этот момент наши гуси с гусятами оказывались в реке, то многим гусятам сулилась неминуемая смерть. Еще не окрепшие и бесперые, они ударялись о встречавшиеся камни, стволы, прутья деревьев и, выбившись из сил, не могли противостоять стихии. После ливня мы все с большим беспокойством бежали вниз к реке и по ее берегу искали и звали гусят. Некоторых из них находили полуживыми, прибитыми где-нибудь к берегу, некоторых не находили вообще, но, к счастью, многие оставались невредимыми. Когда мы ходили по берегу реки и звали гусят, среди большого шума слышался как бы крик гусенка. Редко это было действительностью. Река, в обычное-то время шумная, тогда ревела так, что кричащего человека было трудно расслышать.

За короткий промежуток времени выливалось с неба столько воды, что по склонам гор моментально образовывались реки, захватывавшие с собой крупные и мелкие камни, с грохотом и шумом летевшие вместе с водой вниз, сбивая все, что попадалось на пути. Особенно необычайную картину представляла восточная гора, на самом верху которой вода падала со скалы и неслась по склону, сбивая камни, катившиеся потом вниз со страшным грохотом. После таких ливней вид реки менялся: появлялись новые камни величиной с дом, а иные исчезали. Ливни сопровождались молниями, шумом и невероятным грохотом. Это было необычайно страшное, но в то же время и завораживающее зрелище.

На восточной стороне от дома и равнины, у подножия горы, тянувшейся с юга на север от вечно снежных вершин текла река. На противоположном берегу у самого подножия горы стояла еще одна мельница, принадлежавшая одному из уйгур по имени Уталипу. Мы называли ее Уталиповой мельницей. Склон горы, что поднимался от мельницы, был настолько крутым и гладким, что, я думаю, не только никто из людей по нему никогда не поднимался, но никто и не решался этого сделать. На самом верху склона стояла отвесная высоченная скала, называвшаяся Большой по сравнению с "нашей" Маленькой, что была около дома. Большая скала своей вершиной буквально упиралась в небо. Причем это был сплошной хребет, тянувшийся с юга на север, с небольшой расселиной, из которой и выходила с бинемов дорога, шедшая потом по склону вниз зигзагами. По этой причине солнце у нас всходило очень поздно, хотя и светало утром в обычное время. В верховье реки начинался арык, пролегавший по склону к Уталиповой мельнице.

На западе с юга на север возвышалась другая гора, и где-то за ней шла Российско-Китайская граница. Между западной горой и нами тянулось уйгурское селение; около него гора была довольно отлогой, хотя к югу набирала высоту и крутизну, а, завернув вправо, терялась за поворотом. Перед нами открывался величественный вид на юг: там, в покрытой синевой дали, виднелись вершины скалистых гор, окованных в вечные снега, среди которых темнели заросли могучих тянь-шаньских елей.

По склону горы, что была западнее нас, пролегал тоже арык, но он подавал воду для нашей мельницы из верховья речки. Один раз во время ливня часть нашего мельничного арыка была совершенно снесена, и воды в нем не оказалось. После этого несколько дней подряд вся наша семья с помощью хозяйского молодого сына-уйгура с утра до вечера тяжело работала, прочищая арык и укрепляя его берега. От Уталипова арыка в тот раз ничего не осталось, хотя мельница оказалась невредимой.

Как и на бинеме, в Мазарке водилось много черных ядовитых змей. Однажды в мельнице кто-то поднял лежавшую вещь, а под ней оказалась большая, толстая, свернувшаяся кругом змея.

Несмотря на то, что жизнь в Мазарке была спокойной, и двери наши никогда не запирались, в одну из ночей в нашу мельницу забрались воры и кое-что увезли. Утром, обнаружив это, мы ходили по их следам, и нашим казалось, что следы шли от мельницы, но потом где-то терялись, да и какая была бы польза если бы они к чему-то привели? Все равно управы на воров там найти было трудно, да и пожаловаться на них тоже было некому.

Каждую весну в ясный теплый день мама выносила на двор все постели и одежду для просушки, чтобы не завелась в них моль. И когда она начинала выбирать вещи из нашего единственного небольшого ящика, я любила просматривать все там содержавшееся. А там было мамино теплое, из черного бархата пальто, занимавшее большую часть места, мамин праздничный костюм и еще кое-что не очень важное. Разворачивая пальто, мама всегда нам говорила:

- Когда вырастите, я вам отдам это пальто.

Не знаю, как бы мы вдвоем могли получить одно пальто, но, вероятно, каждая из нас думала, что, когда она вырастит, то пальто будет ее.

Хотя в летнее время такое случалось очень редко, однако бывало, что затягивало небо сплошными тучами, и начинал моросить мелкий дождь, шел он целый день, а иногда и два, и три. Когда мы просыпались утром в такие дни, мама нам всегда говорила:

- Сегодня дождь, спите дольше.

Но нам не спалось, и мы все-таки вылезали из своих постелей. Мама с папой, управившись, тоже приходили в комнату, и мы все начинали теребить шерсть, и, как правило, у нас начиналось пение, игра на гитаре с балалайкой, воспоминания и рассказы мамы о своей хорошей России. Она, имея ввиду Китай, всегда говорила:

- Что тут хорошего? Вот у нас в России как раньше хорошо было!

Дождливый день тянулся долго, но с пением, загадками, скороговорками и разговором мы не замечали, как он проходил, и наступала дождливая ночь.

В Мазарке почти у каждой семьи была корова, и поэтому было заведено, что по очереди каждая семья должна была пасти с неделю или две собиравшееся утром стадо коров. По-моему, в расчет входило и то, сколько коров было в семье, и если их было больше, то и пасти такая семья должна была дольше. Когда приходила наша очередь, то, помню, как папа с Колей, собравшись рано утром, отправлялись на лошадях со стадом коров на весь день и только к вечеру возвращались. Так они пасли его каждый день с неделю или две за все лето.

Телят в летнее время у нас было от двух, трех до пяти, и нашей обязанностью было угонять их довольно далеко вниз по реке и там оставлять на целый день, а вечерами они сами возвращались домой. Каждое утро, еще до восхода солнца, мама нас будила, но наши отяжелевшие и еще не выспавшиеся глаза закрывались. Мама от нас не отступала:

- Вставайте, уж солнце на обеде, а телята стоят голодные!. Гнать их надо.

А мы откроем глаза, да опять закроем и лежим. Выйдет мама из комнаты, а возвратясь, опять видит нас в постели, тогда еще сильнее начинает нас теребить до тех пор, пока мы не поднимемся. Встаем нехотя, а как только слезем с кровати, сна как не бывало, и мы, уже совсем бодрые и веселые, гоним телят.

Почти каждый день сияло солнце, и все вокруг, украшенное зеленью и всевозможными цветами, над которыми кружились крылатые жучки и порхали разноцветные бабочки с большими ажурными крылышками, радовалось вместе с нами. Мы про сладкий сон совершенно забывали, наш взор привлекало все окружавшее, дышавшее необычайной свежестью и неописуемой красотой.

Дорога, которой мы гоняли телят, шла над речкой по одному из ее берегов, местами размытого водой так, что оставалось только полдороги, стесненной с одной стороны рекой, а с другой - крутой невысокой горкой. Берег был высоким и обвалившимся, и в этом узком месте первое время проходить было довольно страшновато и опасно. Но со временем мы к тому проходу привыкли и его просто не замечали. Дальше дорога спускалась на равнину, расположенную в низовьях реки, где мы и оставляли своих телят на весь день, а сами отправлялись в обратный путь. Там, в низовьях реки, росли большие кусты облепихи, и мы, обломив ветку, усыпанную желтыми ягодами, горстями срывали их и ели. К сожалению, из-за кислоты и оскомины много ее съесть было невозможно, и мы часто приносили наполовину объеденные ветки домой. Кроме облепихи там росли боярышник, шиповник и черный барбарис. Всякий раз мы подходили то к барбарису полакомиться его кислыми ягодами или слегка кисленькими листьями, то к облепихе или боярышнику. Так каждое утро, угнав телят, не торопясь мы возвращались домой. В одно из таких путешествий я решила прокатиться на теленке, взобралась на него, а он вдруг побежал быстро и очень близко к стволам деревьев и чуть не сдернул меня со своей спины. Каким-то образом мне удалось удержаться, и теленок со мной на спине поскакал дальше. В тех местах было много крапивы, причем она росла большими роскошными кустарниками, а высота толстых стеблей ее достигала двух с половиной и более метров. Мой теленок заскочил в такой кустарник. Ожог подействовал на меня устрашающе, отчего я не удержалась на теленке и слетела прямо в крапиву. К тому времени к крапиве мы были привычными, но как ни привыкай, а неприятное чувство давало о себе знать. Особенно были чувствительными ожоги от крупных стеблей, иглы которых были более длинными и упругими.

Приобрели мы как-то длинные палки, упершись которыми в дно арыка, легко его перепрыгивали. И это делали не потому, что боялись пройти по воде вброд, просто в этом находили что-то необыкновенное.

Одно время наши братья увлеклись ходулями. Мы тоже нашли подходящие ровные палки с ответвлениями на одном из концов, которые потом Коля ровно срезал, чтобы на них могли ставать ноги. Таким образом мы получили ходули, которыми увлекались до тех пор, пока они нам не надоели.

Как ни удивительно, куклами мы никогда не играли, а придумывали себе игры из житейских дел взрослых. Как я уже упоминала, вокруг нашего дома было много старых заплотов, так вот мы, найдя подходящие палочки с крючочками, усаживались у заплота и начинали палочкой рыхлить старую землю, отчего она начинала сыпаться. В нашем представлении это была мельница, на которой мы мололи муку. Особенно удачно это получалось в местах, где была щелка между двумя заплотами.

Поскольку временами пища у нас была скудной, то в нашем организме, вероятно, чего-то не хватало, и поэтому нам хотелось есть землю. Не знаю, делала ли это Валя, но я, отламывая кусочки земли от заплота, ела, и вкус с запахом ее мне нравились. Мало того, на берегу реки или мельничного арыка мы иногда находили промытый водой чистенький песок, брали его пальцами, насыпали себе в рот и, немножко пожевав, умудрялись проглатывать.

Я и Валя всегда бывали вместе, вместе ели, играли, работали и, несомненно, иногда ссорились. Причем, мне всегда попадало от мамы больше, чем Вале. Папа нас никогда не бил, потому что мама ему не позволяла, говоря, что у него очень тяжелая рука, и что он может легко сделать ребенку какое-нибудь повреждение. Но если нас ругал за что-нибудь папа, то чувствовалось хуже, чем от побоев мамы.

Каждое утро, умывшись, мы молились Богу, и только после молитвы нам разрешалось есть. Помнится мне, как я один раз, очень голодная, встала на молитву перед иконой в углу комнаты и потом очнулась уже лежащей на полу, скорчившись. Случилось это со мной летом, когда в комнате никого не было, а потом о случившемся я так никому и не сказала.

Завтракали, обедали и ужинали мы всегда все вместе, причем, утром и в обед обычно пили чай с хлебом. В летнее время на столе стояли сметана, сливочное масло, варенье и мед, а зимой - часто только талкан с водой или медом, а когда доились коровы, творог со сметаной, просто сметана или сливочное масло. Правда, мама часто пекла то бублики, то пироги и пирожки, то ватрушки, которые у нее были особенно вкусными, а мы, маленькие, также любили сухарики, которые у нас никогда не выводились. К вечеру, как правило, всегда готовился простенький, но горячий ужин, состоявший из одного блюда. Большого разнообразия в пище у нас никогда не было, питались всегда очень скромно. Я и Валя чай пили из одинаковых граненых стеклянных стаканов, в которые наливалось кипятка до определенного уровня (чайной заварки у нас никогда не было, и ее мы не любили), причем мы строго следили, чтобы в обоих стаканах было кипятка поровну, с тем, чтобы поровну же долить в них и молока. Мы пододвигали стаканы рядом и сравнивали уровень содержимого. Удостоверившись в том, что никому не налито больше, мы, довольные, принимались за еду. Летом, когда было много сметаны и масла, мама, боясь что мы не достаточно хорошо питаемся, заставляла нас за чаем есть хлеб с маслом и сметаной, тогда как мне очень нравилось есть хлеб с медом, а к сметане и маслу я была совершенно равнодушной. Хлеб мама пекла каждую неделю, и он у нее всегда получался очень хорошим - высоким, пышным, а внутри пузыристым.

В детстве у меня была мечта, что над нашими главными дорожками сделаны навесы, и мне иногда чудился вверху раскинувшийся шатер, предохраняющий нас от непогоды. Все это проносилось в моей голове, но я хорошо понимала, что для устройства этого было необходимо время, которого, как я видела, у взрослых совсем не было. У меня стали появляться мысли строить дома и навесы для мурашей. Строили мы их с длинными крышами из свалившихся со стен плоских глиняных обмазок, которых было много меж старых развалин, и потом, проходя мимо, заглядывали внутрь в надежде увидеть, как от нашего устройства стало хорошо мурашам. Но, к сожалению и разочарованию, я замечала, что мураши не обращали никакого внимания на наши постройки и бегали как попало, не взирая ни на дождь, ни на ветер и неприятную погоду. Наши дома простаивали по нескольку недель, от дождя и ветра начиная коситься и падать, и мы раскидывали оставшееся, чтоб не придавило наших мурашей.

Изредка бывали у нас и землетрясения, а один раз так сильно трясло, что на полке звякала посуда, состоявшая из нескольких непарных фарфоровых уйгурского типа чайных чашек, старых погнувшихся алюминиевых и нескольких глиняных мисок для супа да двух или трех граненых стеклянных стаканов. Хорошо, что больших землетрясений не было, а не то наши землянки, построенные без каких-либо укреплений, не смогли бы выдержать и засыпали бы нас своими толстыми тяжелыми крышами.

Летом бывало много маленьких вихрей. Кто-то нам говорил, что они иногда могут поднять человека вверх и, перенеся его на какое-то расстояние, бросить. Мне тогда такое явление казалось сверхъестественным, то есть сказкой, и я была совсем уверена, что такого случиться никак не может, как не может падать с неба град с голубиное яйцо, как нам тогда говорили, что бывает.

Во всю длину нашего дома со стороны двора тянулся навес, в одном конце которого была расположена летняя кухня с очагом и русской печкой, а на другом висели качели с длинной доской, чтобы на концах ее могло сидеть или стоять по человеку. Мы большей частью качались стоя и раскачивались до тех пор, пока не начинали биться своими спинами о довольно высокий потолок навеса. Кроме того, под скалой на нашей равнине под большими черными развесистыми тополями были две или три качели без досок, так что на каждой из них мог сидеть только один человек. Висели они на толстых, витых из волос, казахских веревках, переброшенных через находившиеся очень высоко нагнутые толстые ветви, и мы, раскачавшись, взлетали на высоту тех ветвей. Даже чувствовалось, что выше подниматься было небезопасно.

Один раз в год в летнее время у уйгур бывал какой-то праздник, на который они любили спускаться вниз на равнину, где висели наши качели, и, повесив еще несколько своих, целый день там веселились. В основном, это были девушки и женщины с детьми. Все они были разодеты в платья с яркими цветами и в такие же яркие платки на головах. На зеленой равнине они были рассыпаны, как цветы: кто качался, кто сидел с другими в группах на разостланных кошмах, а вокруг бегали дети. Так проходил день в веселье, с громким говором и хохотом. Мы в тот день сидели дома, поглядывая на них издали с нашей горы.

Не знаю почему, но мы, дети, никогда с уйгурскими детьми не общались, может быть, из-за своей застенчивости. Нам не надо было учить ни уйгурского, ни казахского и татарского языков, поскольку они нам привились с раннего детства, но, несмотря на это, я все-таки посторонних стеснялась и с ними не разговаривала.

Селение уйгур было выше нашего дома, и нам хорошо была видна главная улица, на которой проходила общественная жизнь. Мы видели, как утром мужчины шли в мечеть, после того как прокричит мулла, и после молитвы расходились. Затем бежали дети в свою школу, выходили из нее на переменах с шумом и криком или шли после школы домой. Когда кто-нибудь умирал, то покойника несли в мечеть, а потом на кладбище тоже по той же улице, а несли его на специальных носилках, обтянутых сверху полукругом, как палаткой из белой материи. За покойником обычно шли провожавшие и громко плакали, особенно женщины. Как мне тогда объяснили взрослые, уйгуры не хоронили своих умерших в гробах, а просто к вырытой могиле подносили носилки с покойником, которого сбрасывали с носилок в яму и зарывали.

Несмотря на то, что мы часто играли, у нас было много и работы. Мы с Валей должны были собирать яйца, угонять утром телят, а вечерами их привязывать, следить за гусятами и цыплятами, кормить кур, собак, подметать, собирать отстоявшуюся сметану, переваривать простоквашу в творог, его собирать, и, перемесив, раскладывать комочками для сушки, скрести с краев кадушки тесто, когда мама печет хлеб, а потом смывать оставшееся на краях тесто той же кадки и стола. Мы разжигали огонь в очаге, приносили и подкладывали в очаг топливо, и даже приходилось месить тесто для лапши, а потом его раскатывать. Братья мои тоже маме во всем помогали: умели месить и раскатывать тесто, готовить пищу.

Собак мы кормили один раз в день, обычно вечером. Для этого мы с Валей из нашего мельничного арыка в ведре приносили воды, а ведро несли на палке, взявшись за ее концы. Нести надо было на гору далеко, мы часто останавливались, отдыхали и несли дальше. В нашем амбаре в специальное ведро мы нагребали порцию плохой муки, смешивали ее с отрубями, вливали туда принесенную нами воду, и, перемешав, получившуюся довольно жидкую мешанину выливали в собачье корыто. Собаки уже знали, что надо ждать этого момента, чтобы броситься есть. Такую кашу собаки ели всегда с удовольствием, не знаю потому ли, что она была вкусной, или от голода она им казалась таковой. Однако они у нас были не худыми и не жирными, а как я думаю, были такими, какими должны быть, и выглядели всегда здоровыми.

Один раз весной наши надумали посадить картофель где-то в горах на косогоре, вероятно, для продажи, так как для нас этого было слишком много. Поехали они сажать и с собой взяли нас. Помню, как мы ходили по прорытым рядам и втыкали целые картофелины на определенном расстоянии. Для посадки наши всегда брали хороший крупный картофель и никогда его не разрезали. Как там он рос и каким вырос, не знаю, так как нас туда больше не возили.

За мельницей обычно смотрел папа, но в случаях, когда папа куда-либо уезжал, за ней следили мама или Коля. В летнее время Коля часто ездил на бинем, где кроме посевов была и наша пасека. Утром, уезжая, он бывало забывал что-нибудь взять из дома, а папа, вспомнив об этом, начинал звать его, когда Коля был уже на половине подъема. Помню, как папа кричал: "Коля! Коля!", а Коля шел себе и ничего не слышал, а мама как закричит своим звонким голосом: "Коля!", и вдруг Коля останавливался и, повернувшись лицом к дому, слушал, что ему говорят. Мама всегда шутила над папой, что он тихо кричит. Надо иметь ввиду, что вокруг высившиеся горы и скалы при крике издавали звучное эхо, что способствовало передаче звука на большое расстояние, поэтому Коля мог расслышать, что ему говорила мама. Хорошо помню, как папа беспокоился, когда Коля иногда до позднего вечера не возвращался домой с бинема. В таких случаях папа не мог скрыть беспокойства, то и дело поглядывал на дорогу, которую в темноте невозможно было рассмотреть.

Как-то Варя с Колей где-то ходили до позднего вечера и наткнулись на что-то светящееся в темноте. Когда они исследовали то место, то поняли, что светилось просто-напросто мокрое полусгнившее дерево. Решив нас попугать, они, набрав этого дерева, принесли домой и развесили по стенам комнаты и на столбе, что стоял на ее середине. К тому времени дома уже все спали, и поэтому развешивать им пришлось тихонько, чтобы никого не разбудить. Потом проснувшиеся ночью видели этот странный свет, и никак не могли понять отчего светится. Помню, как я тоже, проснувшись, видела повсюду какое-то странное, белое свечение, но я этого почему-то не испугалась.

Летом в Мазарке мы никогда не купались, поскольку горная вода в реке там не успевала нагреваться, но по воде иногда бродили, по ней бегали и играли. Чтобы пройти к огороду, надо было переходить через мельничный арык, вытекавший из-под мельницы, для чего наши перекинули через него бревно, которое стало служить нам мостиком. Идешь по нему и качаешься, как на канате, - хорошо, что там было неглубоко.

Около нашей мельницы постоянно были клиенты, моловшие свои злаки, привозимые в мешках на лошадях, быках, ослах, ишаках и верблюдах. Однажды с разрешения наших родителей хозяин одного из верблюдов решил нас на нем покатать. Усадил нас на спину своего огромного, лежавшего на боку верблюда, а когда тот начал подниматься, мы чуть с него не слетели. Затем наш верблюд пошел за хозяином, ведущим его за узду, а мы, вцепившись в его горб, с каждым широким и ленивым шагом, покачивались из стороны в сторону. Проехали мы кругом по равнине и возвратились опять к мельнице, а когда хозяин начал от верблюда требовать повиновения, то он в него так плюнул, что хозяину потом пришлось обтирать плевок с лица и со своей одежды.

С зерном к мельнице приезжали казахи, киргизы, монголы и таранчи, как мы называли уйгур. Обычным делом для них было искать вшей в одежде и друг у друга на голове, калмыки, ко всему тому, найденных вшей давили своими зубами. Пока они ждали своей очереди, пока мололось их зерно, у них было много свободного времени, так вот они и использовали его для такого занятия. Иногда и мы подхватывали вшей, и несмотря на то, что мама как-то умела их выводить, они довольно часто вновь у нас появлялись.

Я помню, как однажды казах или киргиз (я в этом не разбиралась, так как для меня киргизы и казахи были одинаковыми) приехал к нам на мельницу с орлом на руке, и мы с интересом на него посматривали. На голову орла была одета металлическая сетка, и нам сказали, что если бы орел был без такой сетки, то он выклевал бы хозяину глаза, и я не могла понять, зачем же в таком случае этому хозяину нужна такая птица?

Вся одежда казахов и киргиз шилась руками и состояла из кожаных, если можно так назвать, брюк и тканевой рубашки, большей частью белой, поверх которой надевалась сшитая из кож шуба. Часто они приезжали в таком наряде не только зимой, но и летом, несмотря на жаркие дни. Я помню, наши удивлялись, как казахи могли переносить летнюю жару в таком одеянии. Сами же они, то есть казахи, говорили, что в шубе прохладнее, так как через мех не проходит уличная жара. Одежда калмыков была совершенно иной: всегда черной и с длинными полами.

За помол папе все платили зерном, поэтому мы получали пшеницу, ячмень, очищенное от скорлупы и поджаренное просо, кукурузу, часто жареную, от помола которой получался талкан. Мы ели свежий талкан и вкусное жареное просо всухомятку, не говоря уж о развернувшейся поджаренной кукурузе, которую мы очень любили. Поджаренное просо казахи ели с молоком, и мы, от них научившись, тоже не раз употребляли его в таком виде.

Казахи и киргизы к нам бывали очень любезными. Они нам иногда привозили кислое молоко, у них называвшееся "айраном", кумыс и особым способом приготовленный сыр - "курт". Приглашали они нас к себе в аул, и не раз мы у них бывали, а однажды даже попали к ним на свадьбу. Свадебный обряд у них был очень интересным, мне больше всего запомнилось, как вечером в юрте сидели все парами лицом к лицу, мужчины с мужчинами, а женщины с женщинами, и пели какие-то песни. При этом все сидевшие в парах были молодыми, возможно еще не семейными. Когда они пели свои песни, меня поразило то, что каждый человек смотрел в лицо своему партнеру и пел свою песню, в то время как партнер пел свою, а так как большая юрта была до отказа набита народом, то в общей сложности получался шум и неразбериха. А вообще-то наши казахи были хорошими певцами и очень любили петь, и когда кто-нибудь из них ехал на лошади по горам, то без песни не обходилось, причем голоса их были чистыми и звонкими.

Казахи иногда играли в свою национальную игру, которая называлась "хоп-кер", а играли в нее так: группа казахов на лошадях брали заколотого козла и таскали его по горам до тех пор, пока кто-нибудь из группы, отобрав козла, не прятал его так, что другие не могли найти. Иногда такие группы пробегали по косогорам мимо нашего селения, привлекая к себе внимание жителей, в том числе и наше.

Хозяйство наше никогда не было большим и состояло приблизительно из трех, четырех или пяти коров с телятами, двух лошадей, кур и гусей. Наш главный конь Гнедко был очень хорошим, неленивым и служил нам очень много, несмотря на то, что был небольшой. Сверх того, что у нас была мельница, папа со старшим братом еще сеяли на бинеме пшеницу и горчицу для масла, а пахать весной и жать злаки осенью папа иногда нанимал казахов, а иногда все делали сами. Там же на бинеме стояла наша небольшая пасека, состоявшая из ульев пятнадцати, за которой всегда смотрел Коля. Когда приближалось время откачки меда, мы все выезжали на бинем, по крайней мере так мне казалось, но вероятнее, кто-нибудь да оставался дома, чтобы следить за мельницей. Перед самым сбором меда Коля вынимал из ульев рамы с заполненными медом сотами, а часто и с восковой пленкой на ячейках, которую мы должны были срезать специальными ножами до откачки меда. Срезая печатку с сот, мы ее жевали, а в конце работы Коля всегда удивлялся, как мы могли съедать такое количество меда, поскольку обрезков к концу дня почти не оставалось. Мало того, мы с Валей придумали выломить стебельки пшеницы, что потолще, и через них пить уже выкаченный мед прямо из сосудов, отчего вероятно, в наших желудках тогда был сплошной мед и больше ничего другого. На бинеме, где была наша пасека, было много пашен, сенокосов и никем не тронутых холмистых земель, покрытых различными дикими травами и всевозможными душистыми цветами. Все это благоприятствовало нашей пасеке, и за лето, как мне кажется, мы качали мед раза два.

Однажды после откачки меда вечером, когда уже было совсем темно, мы отправились домой в Мазарку пешком. Не обращая внимания на отставших от меня наших, я ушла вперед и без какого-либо страха продолжала идти самостоятельно все дальше и дальше. Дорога шла вначале меж больших холмов, потом выходила над щелью и спускалась зигзагами по крутому косогору и, наконец, привела меня домой. Когда потом со всеми другими пришла мама, мне за это как следует попало.

Хорошо, что у нас тогда был мед, а не то мы росли бы совсем без нужной для развития детского ума сладости. На меду же мама варила и малиновое варенье.

Когда подходило время сбора малины, наши снаряжались ехать в горы, так как поблизости она не росла. В связи с тем, что до малинника надо было ехать долго, то обыкновенно в день поездки наши поднимались утром рано, еще до рассвета, и выезжали на лошадях, нагруженных всякими ведерками, корзинками и мешками. Весь день собирали малину , а вечером опять все грузили на лошадей и приезжали домой уже поздней ночью. Один раз и мне посчастливилось поехать с ними и, помню, как я в горах стояла в высокой траве, которая меня скрывала с головой. А какие были вокруг красивые горы! Покрытые роскошной мягкой и сочной травой с бесчисленным количеством всевозможных цветов горы просто утопали в зелени. Местами по ним рассыпались пучками разноцветные пионы, из которых мне особенно тогда понравились бордовые. В один из таких сборов малины Варя с Сашей нечаянно перешли границу на сторону Советского Союза, а когда они сидели там в малиннике вдруг услыхали выстрел, на что Варя сказала Саше: "Сиди, не двигайся". Через некоторое время они ясно услыхали голос говоривший по-русски: "Смелая", но увидеть из-за зарослей никого не смогли. Потом, не торопясь, они стали отодвигаться от того места и потихоньку вновь ушли за черту русско-китайской границы. Каждое лето в один день наши набирали много малины и захватывали побольше сочного, еще не успевшего распуститься в цветок ревеня, когда он был мягким и вкусным, а возвратившись домой, малиной заполняли все домашние сосуды. Малины хватало не только на варенье, но и для сока, который мама всегда хранила на случай болезни. Когда мама варила варенье, мы с Валей должны были его мешать, чтобы снизу не подгорело, собирать с варенья белую пенку, подносить и подкладывать в очаг дрова. После варки мама большую чашку с вареньем убирала с очага и уносила в амбар, где пристраивала повыше на наполненных чем-нибудь мешках. Варенье там оставалось до следующего дня, когда оно вновь переваривалось и вновь уносилось в амбар, что повторялось еще несколько раз. Герметически закрывающихся банок в те времена в Китае не было, и поэтому сварить варенье так, чтобы оно не портилось, было очень важно.

А в кладовой чего только у нас не было! Там по-над стенками тянулись закрома с мукой, пшеницей, отрубями. кукурузой, овсом, просом; вразброс стояли насыпанные чем-нибудь большие и маленькие мешки, на верхнюю поверхность которых мы ставили все, что необходимо было поставить повыше от пола. Вот на эти же мешки мама ставила большую чашку или две с вареньем в промежутках между варкой. Кроме того, в той же кладовой находились наполненные чем-нибудь кадки, корзины с яйцами, горшки с пищевыми продуктами, корм для гусей, кур и собак. В связи с тем, что в кладовой находилось все употребляемое ежедневно, мы часто за чем-нибудь заходили в нее и каждый раз на глаза попадала чашка с вареньем, что было очень соблазнительным. Помню, как я, увидев чашку, складывала три пальца руки ложечкой и, почерпнув варенье, тянула в рот. Это случалось не раз и не два, причем так поступая, я не чувствовала себя виновной, но мне казалось, что я делала вполне позволительное.

Так как в те времена в Китае не было никаких приспособлений хранить пищу, то люди придумывали свои способы ее хранения. Так мясо мы резали кусочками и, пережарив его в сале, складывали в горшки, залив сверху салом. Такое мясо у нас хорошо хранилось, и мы каждый день могли брать с полфунта или немножко побольше для варки горячего ужина. Однако, не всегда у нас бывало такое мясо, и тогда пища готовилась просто с растительным маслом, а оно у нас всегда было горчичным. Следует упомянуть, что там никакого другого растительного масла не было, кроме горчичного, которое нам очень нравилось. Я даже заграницей покупала бы только горчичное масло, если бы оно было в продаже, но его, к сожалению, в магазинах никогда не было.

Помидоры на корнях в Мазарке не выспевали, поэтому их снимали зелеными и раскладывали на полу в комнате. Из поспевших таким образом помидоров мама с нашей помощью варила томат, который также хранился в горшках в кладовой.

Молока у нас летом всегда было много, а следовательно, было много и сметаны, сливочного масла, простокваши и творога, отчего иногда приходилось выливать собакам простоквашу и обрат, оставшийся после пропуска молока через сепаратор. В общем, было время, когда у нас пищи было больше, чем нам требовалось. Из сметаны маме часто приходилось сбивать масло, что являлось утомительной работой, и поэтому папа ей сделал из дерева хорошенькую маслобойку, в которую вмещалось много сметаны, а масло в ней сбивалось быстро и без всяких затруднений. Оставшееся пахтанье мы очень любили и пили его, как воду. До того, как у нас появился сепаратор, молоко разливалось в горшки для отстоя, чтобы оно скисло, после чего мы с Валей должны были большими ложками собирать сметану. Сметана бывала свежей, мягкой и вкусной, и мы одну наполненную ложку клали в чашку, а другую в рот. Горшки, в которые вливалось молоко, были большими и высокими, по крайней мере мне так казалось, но несмотря на это, один раз в скисшем молоке мы обнаружили утонувшую мышь. Как она умудрилась взобраться по гладкой поверхности горшка просто непонятно. После того, как сметана была собрана из всех горшков, оставшееся выливали в казан взрослые, а мы подогревали простоквашу почти до кипения, чтобы свернулся творог, выбирали его, хорошо растирали, промешивали и раскладывали кусочками на листы для сушки. Потом мы его грызли вместо лакомств до тех пор, пока он нам не приедался. Когда мама пекла хлеб, она часто пекла и творожные ватрушки, а они у нее получались особенно вкусными, и их все члены нашей семьи очень любили.

В летнее время вечерами, когда мама доила коров, мы двое находились около сарая во втором дворе, где наши никогда не подметали. Поэтому там набралось большое количество размельченного от сухого воздуха коровьего навоза, который лежал толстым слоем на поверхности земли. Нижние кусочки, спрессовавшись, постепенно превращались в землю, а верхние были свободны и легко передвигались. Так вот вечерами, ожидая маму, мы увлекались постройкой из этого навоза оснований домов без стен и в них из того же навоза сооружали мнимые столы, кровати и прочее. Расставив всю мебель на свои места, мы начинали приглашать друг друга в гости, а о чем во время своих визитов говорили что-то мне не помнится. Имитировать кого-либо не могли, поскольку мы жили так изолированно, что гостей вообще не видали, за исключением какого-нибудь заехавшего переночевать охотника. Во дворе вечерами было темно, тепло и очень приятно, и мы всегда играли в одних платьицах, да к тому же там не было ни одного комарика. Когда мама заканчивала свою работу, мы вместе шли в летнюю кухню под навес и там пили досыта свежее парное молоко и только после этого шли спать. В котором часу мы ложились спать - не знаю, но если в летнее время тогда было уж темно, то, вероятно, час бывал довольно поздний.

Наш большой двор был разделен старыми стенами на две части, которые соединялись между собой открытым перешейком. Ворот во двор не было, а просто было открытое пространство меж битых из земли стен, окружавших двор. Дальний двор, как я уже упомянула, никогда не подметался, а ближний, хотя и подметался, но очень редко. Дело в том, что пол нашего навеса был выше поверхности двора приблизительно на полметра, и наша семейная жизнь проходила под навесом, а дворы как бы принадлежали всем: скоту, собакам, куриному и гусиному миру. Когда мы мели первый двор, то он не долго держался чистым, так как сухой, разбитый на кусочки навоз очень легко и быстро вновь по нему разносился. Поэтому обычно мы на двор не обращали внимания, а если иногда возгоралось желание сделать его чистым, подметали с усердием и опять о нем надолго забывали. Между двумя дворами у нас стояла баня, которую наши изредка топили, и мама, вымывши нас двоих, шла мыться сама, а потом по очереди шли все остальные.

В хозяйственных делах у нас в большом употреблении были ведра и корзины. Ведра делал папа, а корзин не было, поэтому Коля решил попробовать плести их сам. Со временем они у него стали так хорошо получаться, что он позже наплел много превосходных корзин разных размеров и форм.

Рассказывала Варя, каким послушным мальчиком рос Коля. Пошли они ночью за чем-то в амбар с керосиновой лампой, и было очень важно, чтобы в тот момент свет не погас. Предупреждая Колю, чтобы он как-нибудь света не погасил, Варя ему сказала: "Вот возьми да потуши", а он это с усердием исполнил, то есть в тот самый момент погасил свет. Потом часто Варя, вспоминая этот случай, смеялась над случившимся.

Однажды к нам заехал один русский охотник переночевать и много рассказывал, как он воевал на стороне красных во время революции. Запомнилось мне только одно, о чем он рассказывал, вероятно с гордостью: "Забегали мы в дома и убивали всех без исключения, - говорил он - если в доме никого из взрослых не было, а в люльке качался ребенок, мы брали его за ноги и об стену головой. Выходило так, что каждый день я убивал хоть одного человека. Если же случалось, что я за весь день не убил никого, то казалось мне, что чего-то не хватало, и мне от этого делалось не по себе".

У нас никто в доме не курил, и поэтому когда приезжие сидели в комнате и курили, мне это было в новинку. Помню, как я с любопытством смотрела на курящего папиросы человека, и как он вдыхал в себя дым и, задержав его там немного, выпускал из носа и рта кольцами и клубами. Да и запах дыма мне был тоже незнакомым.

А другой охотник во время ночевки у нас рассказывал о своих приключениях в горах. Не так были интересны его приключения, как был интересен его русский язык, что нам показалось тоже диковинкой. А говорил он так: "Як взбэрэшься тудою, да як взглянэшь сюдою, а оттэль и никудою". Короткое время на Уталиповой мельнице работал еще один русский человек, и он там жил со своей женой. Звали его Иваном, а жена нами звалась Иванихой. В наших краях почему-то уж так завелось давать женщинам прозвища по фамилии, к примеру, если у семьи была фамилия Сидоровы, то хозяйка дома, то есть жена мужчины Сидорова звалась Сидорихой. При обращении к ней, конечно, никто ее так не называл, но если о ней говорилось на стороне, то определенно ее называли Сидорихой. В нашем же случае Иваниха получила себе прозвище не по фамилии, а по имени мужа. Так вот эта Иваниха тоже очень интересно говорила по-русски. Я не буду приводить образцов ее разговора, т. к. обороты ее речи, совсем невинные в их понимании, являются нецензурными в нашем. А одним летом совсем неожиданно для нас приехали в уйгурский поселок русские муж с женой и множеством белых кур. Прожив там несколько летних месяцев, куда-то уехали.

Так изредка появлялись у нас русские и исчезали, а мы все жили одни среди уйгур, казахов, киргизов и монголов. Папа с мамой и старшие из семьи по делам общались с ними, а мы, две дикарки, ни с кем не общались и жили совсем уединенно.

Один раз к нам специально приехали русские гости, жившие где-то на половине дороги, что вела в Кульджу. Оказалось, узнав каким-то образом, что у нас была взрослая девушка, они приехали ее сватать за своего молодого сына. Папа с мамой мою сестру Варю за их сына не отдали, отчасти потому, что их совсем не знали, а другой причиной тому было, что жених и его родители были сектантами.

На смену лету, хотели мы или не хотели, подходила осень - пора уборки злаков и огородов. Мне