Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Зарегистрируйтесь на нашем сервере и Вы сможете писать комментарии к сообщениям Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Отечественная история >> История Русской Православной Церкви | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Аннотации книгГде ты, моя родина?

КнигиСофронова Е.И. Где ты моя Родина?

Обзорные статьиИстория второй волны российской эмиграции

Биографии ученыхДве страсти

Учетные карточкиМузей истории МГИМО

Аннотации книгНовое исследование по истории российского православного зарубежья

Аннотации книгИстория русского зарубежья в публикациях серии Материалы к истории русской политической эмиграции

Популярные статьиПоследний Архипастырь Маньчжурии

Аннотации книгЧеловек столетия

Популярные статьиВыступление В.В. Путина на Конгрессе соотечественников проживающих за рубежом

Популярные статьиЗакон Судьбы. О трагедии Александра Галича

Популярные статьиПроблемы собирания зарубежной архивной Россики

Научные статьиМатериалы к изучению деятельности русских археологов в Маньчжурии

Аннотации книгЯ ранен печалью

Научные статьиНиколай Троицкий: От симбирского повстанца до директора Мюнхенского института по изучению СССР

Аннотации книгСлавянские и баптиские церкви в Австралии

Популярные статьиГребенщиков Г.Д. Дары кораблекрушения

Аннотации книгМатерик русского зарубежья

Популярные заметкиМарина Ивановна Цветаева

НовостиХХ век. История одной семьи


Вот что рассказала мне моя мама, рожденная в станице Сарканд, находившейся тогда в Семиреченской области:

- Когда мне было десять лет - начала свою повесть мама - то мамина мама, то есть моя бабушка, мне рассказывала, что когда ей было десять лет, они приехали в Сарканд из Сибири. Сарканд, вновь появившуюся станицу, находившуюся недалеко от Китайской границы, как раз в тот период заселяли людьми. Бабушка говорила, что тогда Сарканду было восемьдесят лет, а мне сейчас уже девяносто, значит в настоящее время станице сто шестьдесят лет.

Мои родители, Сафоний и Екатерина, были рождены в этой казачьей станице. Дома, сараи, амбары и дворы у всех в Сарканде были срубовые, хорошие, станица была очень красива. Когда в 1918 году случилась война, то мы, как казаки, принадлежали к белым, а хохлы (так у нас назывались украинцы) были красными. Мой отец тогда был еще молодым и служил в армии в рядах казаков, поэтому, когда началась война, его дома не было.

Летом того года на Сарканд стали наступать красные. Казаки вначале не сдавались, но потом не выдержали и вынуждены были отступить, оставив свои семьи. Когда красные вошли в захваченную ими половину Сарканда, то солдаты стали забегать в каждый дом, ловить и убивать всех мужчин, женщин, стариков, даже детей, и лишь очень немногие забирались ими в плен. Мало того, солдаты поджигали со всех сторон деревянные дома. Вокруг нас все загорелось, мы испугались и побежали вместе со всеми. Нас было семейств пять или шесть, и в каждой семье были дети. Вскоре мы оказались за городом, не подозревая, что там залегла цепь красных. Когда выскочили на открытое место, они в нас ударили залпом. Я с трехлетней моей сестренкой, сидевшей у меня на спине, так и убежала с какой-то семьей в степь.

Поняв, что мама моя вернулась, я хотела идти обратно, но люди меня отговорили:

- Как ты пойдешь, видишь, там стреляют? Ведь вас убьют. Идем с нами дальше, там есть селения, где-нибудь найдем русских.

Я осталась с ними, и мы все вместе пошли искать себе приют. Вот так и рассталась я с мамой, когда мне было всего лишь двенадцать лет.

Заметив вдали заимку, мы направились к ней, но, не доходя до нее, наши мужчины спрятали нас в подсолнухах, а сами пошли выяснять обстановку и договариваться о ночлеге. Через некоторое время они принесли нам пищи, а мы, боясь, чтобы кто-нибудь нас не увидел, просидели в подсолнухах до вечера, а когда стемнело, перебрались на заимку, чтобы там переночевать.

Раньше в России разрешалось китайцам арендовать российские земли и ими пользоваться. На той заимке как раз и жили китайцы, которые выращивали мак для сбора опиума. Красные приходили и к ним, но как иностранцев никого из них не тронули и не убили. Мы переночевали у тех китайцев, а на следующее утро они нас увели к русским.

У русских, к которым мы прибыли, набралось много беженцев, причем там были и хохлы и казаки, т.е. как красные, так и белые, при этом между собой они все были в родстве. Так казакам из той группы нельзя было показаться хохлам, а хохлам нельзя было показаться казакам. В той же группе была племянница моего папы, и она решила взять нас, как своих детей, и ехать в поселок красных. На полпути нас остановили красные солдаты:

- Куда едете?

- Бежим от белых.

Но красные нас все-таки не пропустили и, заставив развернуться, погнали в штаб. Там нас продержали трое суток, и женщина, с которой мы были, все то время не выдавала, что мы казацкие дети. На четвертый день нам позволили ехать, но не в тот поселок, в который мы с самого начала собирались, а в другой. Когда мы въехали в какое-то селение, наша повозка остановилась, и мне сказали, указывая на один из домов:

- Слезайте с телеги и идите в тот дом.

Мы слезли, а они погнали лошадей и от нас убежали. Я посадила сестру себе на спину и пошла в дом. Оказалось, это был штаб. В штабе военных не было, а были деревенские старики, которые начали меня расспрашивать, откуда мы и зачем пришли. Внимательно выслушав меня, они стали говорить друг другу, что нас надо убить. Некоторые из них возразили:

- Они женского пола, зачем их убивать? Дайте им солдатский котелок, да дайте шубы убитых киргиз, и пусть они живут у старушки, а за пищей приходят в солдатскую кухню.

Так они и решили сделать. Дали нам шубенки и котелок, а я была рада, что мы шубы получили, так как уже было холодно, а убежали мы в одних платьицах, и ничего другого у нас не было. Потом кто-то из стариков распорядился, чтобы нас отвели к старушке, жившей в том поселке.

На солдатской кухне работала одна женщина-украинка, бывшая замужем за казаком - близким другом моего отца, и жила она с ним до этого в Сарканде. В наказание за то, что она была замужем за казаком, ее заставили варить еду для солдат, и такие виновники были тогда всюду, и их было очень много.

Та женщина ко мне всегда относилась хорошо, и когда я приходила за едой, она мне накладывала лучшего, что у них было: каши, хлеба, мяса, наливала в котелок супа, и я шла к себе в квартиру, где мы ели все принесенное. Так мы прожили недели три, после чего на это селение стали наступать казаки, а красные, отбившись от них, все же решили отступить до другого села.

Отступая, они забрали и нас, и мы ехали долго - до половины следующего дня, но перед тем, как уезжать, взрослые мне сказали:

- Останьтесь здесь, а отец ваш приедет и вас заберет.

Я тогда подумала: "Нет, они нас здесь убьют, нам не поверят, что мы казацкие дети". Посадила я себе на спину сестру и побежала со всеми, а один мужчина, ехавший в повозке с женой, увидел, что я несу ребенка и, сжалившись, сказал мне:

- Тебе тяжело нести ребенка-то. Садитесь на нашу телегу.

Посадили нас и повезли еще дальше, в плен к красным. Приехали мы опять в какой-то поселок, остановил мужчина лошадей и мне говорит:

- Иди в штаб.

Слезли мы с телеги, а они, как и в прошлый раз, погнали своих лошадей и от нас убежали. Придя в штаб, я увидела, что там уже все было закрыто, и я, не зная что делать, просто пошла по улице. На душе у меня было тяжело, но мне ничего другого не оставалось делать, как только идти. К счастью, я увидела речушку с растущими на ее берегах деревьями и решила свернуть туда. Нашла я удобное место, сели мы отдохнуть. В тот момент из соседних ворот вышла женщина и спросила нас:

- Что вы тут сидите?

Я ей рассказала, что произошло, а она, выслушав меня, пригласила к себе переночевать. Привела нас к себе, уложила спать, и мы крепко заснули и спали всю ночь до десяти часов утра. Мы хорошо в ту ночь отдохнули, а когда встали, нас вновь хозяйка послала в штаб. Я знала, что там нас могло ожидать, но другого выхода не было, и мы пошли.

В штабе к тому времени уже были люди, и опять все старики, а приходили они туда, чтобы узнавать новости. Я, как и в прошлый раз, рассказала им, что с нами случилось и каким образом мы оказались там. На счастье среди бывших там людей оказался один человек из Сарканда, где у него тогда оставались две дочери, работавшие у людей в няньках. В военное время он не знал, что с ними стало и поэтому после моего рассказа загрустил, вспомнив о своих детях. Он не скрывал своего горя:

- Вот и мои бедненькие дети где-то так же страдают.

И сжалившись, сказал, что возьмет нас к себе.

Приняли нас очень радушно, затопили баню, нас вымыли, дали нам нижнюю одежду; а так как земляк сам был сапожником, то позже сшил нам и обувь. Жилья у них, к сожалению, своего не было, поэтому они жили на квартире, а хозяйке квартиры не понравилось, что у них живут дети врагов, и их стала гнать, говоря:

- Вот вы взяли этих кошкодеров, уходите отсюда или уберите их. Я не хочу, чтобы они здесь были.

У бедного нашего благодетеля другого выхода не было, как нас убрать. Помню, как он мне говорил:

- Я не погоню вас опять в штаб, но пойду сам по селу и найду для вас место.

И правда, пошел он по селу и нашел хороших людей, живущих в двухэтажном доме с балконом, у которых был полный достаток. Когда мы перешли к ним жить, нас кормили хорошей пищей, и вообще у них было всего вдоволь. Мы у них прожили всю зиму, а весной пришел приказ, чтобы всех сирот сдали в приют.

Собрали нас, всех сирот, и повезли на телеге, а приют был далеко, и мы ехали до него очень долго, так как нас разделяло расстояние двух или трех железнодорожных станций. Оказалось, что в приюте было неплохо, все там было готовое, были няни, и даже мне уделялось внимание как к ребенку, не говоря уж о моей сестре. В том же поселке оказалось много людей из нашей станицы: там были как пленные женщины, так и просто беженцы, а, кроме того, в тот же приют попал и сын нашего батюшки. Поскольку я встретила своих людей, то мне стало легче и веселей: я стала ходить играть к жившим там людям из Сарканда. Так, однажды в воскресенье я была у своих знакомых, где меня усадили за стол пить с ними чай, как, вдруг прибежали ребятишки из приюта с криком:

- Шура, иди, твой отец приехал!

Я от радости, не помня себя, кинулась бежать, и все, бывшие со мной, тоже были рады слышать такую новость, и они все побежали за мной. Я с криком бросилась отцу на шею, обняла его, а отец мне говорит:

- Я человек военный, мне дали короткий срок, чтобы съездить за вами, собирайтесь скорее, и мы уезжаем.

Я быстро собрала, что у меня там было, а когда папа усадил нас и других людей на пришедшие с ним две подводы, то они заполнились людьми до отказа. С нами тогда поехало много женщин и батюшкин сын.

Приезд моего отца, белого казака, на территорию, контролируемую красными, можно объяснить только неразберихой, творившейся в то время, и неустойчивостью новой власти.

Подъезжая домой, мы увидели, что все улицы были заполнены народом: это люди встречали нас. Помню, как все были рады нас видеть, на меня брызгали водой, и моей радости тоже не было конца. Привезли меня не в тот дом, из которого мы когда-то бежали, поскольку он сгорел, а в другой, небольшой, - в три комнаты, выстроенный моей мамой с казахами-работниками. В этом домишке мама потом прожила всю свою оставшуюся жизнь до самой смерти, а умерла она приблизительно в девяностолетнем возрасте в семидесятые годы.

Когда я возвратилась домой, мне рассказали, что в начале войны у нас в доме осталась моя восьмидесятилетняя бабушка, мамина мама, с моей шестилетней сестрой, и вбежавшие солдаты их зарубили шашками. Позже, когда нашли их тела, то увидели, что белая стена комнаты была вся залита кровью. После того как был подожжен наш дом, сгорело все: дом, сараи, амбары и все стены двора, ведь все было деревянное.

Другая моя бабушка, папина мама, тогда жила в другом доме, у моего дяди, так она живой горела во дворе. Ей к тому времени было уже девяносто лет, а когда дом и двор с тремя амбарами и сараями подожгли со всех сторон одновременно, бабушка выйти из дома-то смогла, а из двора так и не вышла и около амбара сгорела. Соседи слыхали, как она кричала не своим голосом, но никто не мог высунуться, везде свистели пули. Вокруг Сарканда тогда красные установили двенадцать орудий, из которых беспрерывно стреляли и половину нашей большой станицы разбили до основания.

После войны мама смогла построить себе дом, и вообще она была большой работницей, и все у нее получалось очень быстро. Я помню, как Ваня, мой муж, любовался ее работой и удивлялся, как она могла лепить пельмени за двоих. Папы моего, военного, во время войны дома не было, маме ждать помощи - не от кого, устраивать жизнь приходилось самой, что она с успехом и делала.

Сколько российских слез тогда оросило землю! А сколько пролилось крови не только вообще народной, но и нашей, родственной? В каждой семье были потери. А моего дядю, папиного брата, арестовали и, продержав некоторое время в тюрьме, выпустили, потом опять арестовали, увезли ночью в поле и там расстреляли. Никто тогда о случившемся не знал, узнали об этом гораздо позже. Моего молодого, но уже семейного двоюродного брата поймали в его собственном саду и убили - вздохнула мама и замолкла.

Позже моя мама, рассказавшая предыдущее о своей жизни, с папой некоторое время жила в доме моей бабушки - папиной мамы, к тому времени овдовевшей. Вот тогда-то и слыхала мама рассказ бабушки о ее прошлой жизни. Звали мою бабушку Ульяной, ее мужа, моего дедушку, Иосифом Васильевичем, а фамилия их была Метла.

- У моих родителей была большая семья, и жили мы на Украине, - рассказывала бабушка маме, а говорила она только по-украински. - Не смотря на то, что у моих родителей земли было немного, жили мы неплохо, у нас было около трехсот ульев пчел. Когда я узнала, что приезжает меня сватать жених, забежала за деревянную стену, спряталась и стала ждать, когда он пойдет, чтобы посмотреть на него в щель. Наконец я увидела красиво разодетого молодого человека, и он мне понравился. Про себя же я тогда подумала: "Хороший жених" и за него просваталась. Через несколько лет после свадьбы из Харькова, где у нас родился уж третий сын Ваня, мы переехали в Сибирь на станцию Макушино, где кроме того что получали жалованье от правительства, мы сеяли еще и подсолнухи. Вначале подсолнухи не давали прибыли, но потом в один год мы вдруг получили такой хороший урожай, что решили начать свое дело. Построили хлебопекарню, потом кондитерскую и колбасную фабрики и открыли свои магазины. Для продажи заказывали рыбу, фрукты, различные овощи вагонами из разных мест России. Все свое и привезенное продавалось в своих же магазинах, а поскольку на станции постоянно было много народа, то на все продукты был всегда большой спрос. Так у нас ничего не задерживалось, все расходилось очень хорошо и давало большой доход. У нас были наняты служащие, а когда подросли старшие дети, то и они стали помогать отцу в магазинах. В конце концов, время стало неспокойным, и мы решили продать свое дело и, договорившись с покупателем, переехали в Ташкент, а потом, поменяв свою фамилию, из Ташкента уехали в Сарканд. Во время военных пожаров в Сарканде все наши документы сгорели, и таким образом мы потеряли все свое богатство, не получив за него ни копейки.

Конечно, жаль терять свое богатство, тем более все до нитки, но зато сами остались живыми, страшно подумать, что было бы, если б они остались на месте со своим богатством? Я думаю, уточнений здесь не требуется, сама история дала ответ нашему потомству.

- Когда они приехали в Сарканд, - продолжала моя мама рассказывать - им там понравилось. Во время пожаров их дом и все что у них было сгорело, ни кола и ни двора, как говорит русская пословица, у них не осталось. После пожара они оказались в Сарканде из бедняков бедняки, но не унывали и старались выйти из своего бедственного положения. Сыновья их стали крыть железом крыши и таким образом зарабатывать деньги на жизнь, позже арендовали землю, пахали ее, сеяли всякие злаки и так кормили семью. Постепенно положение намного улучшилось, и жить стали опять неплохо. Продуктов у нас у всех тогда было достаточно, потому что все растили для себя сами, а вот одежды не было. У всех все погорело, а доставки никакой не было, и поэтому всем пришлось сеять лен, коноплю, затем мочить, мять, прясть нитки и ткать. Так все сами себя и одевали. Правда, были у людей бараны, шкуры которых выделывали и шили из них одеяла. Так тянулось года два или три, и только потом стала появляться ткань. Постепенно наша жизнь стала улучшаться, но в те годы в Сарканде стало появляться очень много народа из Сибири; им негде было жить - некоторые семьи принимали их к себе и кормили бесплатно. У нас тоже всю зиму жили муж с женой и двенадцатилетним сыном, а когда они уехали, то приехали другие, и их тоже мы кормили бесплатно. Но у этих вторых случилось несчастье: муж овдовел, и когда он похоронил свою жену, то собрался и куда-то уехал.

Поскольку земля у нас была плодородной, то все росло очень хорошо, и когда не было дождей, у людей была возможность посевы поливать, и поэтому все выростало без каких-либо проблем.

Выращивали у нас все: пшеницу, кукурузу, просо, подсолнухи, ярицу, рожь, ячмень, горчицу, овощи, фрукты. В отношении пищи мы ни от кого не зависели, у нас все было свое, а вот оттого, что не было ткани, мы очень страдали. Со временем она стала появляться в продаже, но такого количества и качества, как было раньше, уж больше никогда не было. Ну что ж, люди мирились.

Так мне мама и сказала: "Мирились", а в сущности-то, что люди могли поделать?

- Вот так и жили, - вздохнула мама, - встаешь утром и, умывшись, идешь к прялке и прядешь нитки целый день, прядешь да торопишься. Вот такой стала наша жизнь: летом растишь лен, а зимой прядешь.

- А как ты с папой встретилась? - спросила я.

- Ваня, твой отец, и его брат пришли однажды на вечеринку, и там я его впервые увидела, но мы в тот вечер не познакомились. После того в одно из воскресений мы, четверо девочек, стояли около нашего дома, и вдруг подъехал к нам на кошевке Ванин брат Алеша и пригласил прокатиться. А мы, молоденькие, не хотели садиться, стеснялись, а старшая из нас, которой было уж около двадцати лет, нам говорит: "Идемте, девочки, садитесь. Если паренек хочет покатать, почему ж нам не покататься?". Идет она, и первая садится в кошевку, а мы за ней. У нас там часто катались люди на кошевках, на санях, причем всегда вначале проезжали по улице, которая идет по-над речкой, а обратно по церковной. Так вот и в тот раз паренек повез нас по тому же маршруту. После того Ваня со своим братом стали бывать в кругу нашей молодежи, а через некоторое время он мне сделал предложение, на что получил отказ по той причине, что я тогда была еще очень молодой. Он тогда стал ухаживать за другой, ухаживал и сватал, а через некоторое время, к моему удивлению, опять пришел ко мне. Я посмотрела на всех ребят: они красивые, стройные а про себя подумала: "Сейчас жизнь трудная, а Ваня мастеровой, с ним мне будет жить легче, а у других этого нет". Хотя я и была в то время еще совсем молоденькой, однако рассуждала, как мне кажется, по-взрослому и, подумав, я решила избрать себе в мужья Ваню, поставив условие, что свадьба будет только после того, как пройдет осенняя уборка. К тому времени Ванин отец уже умер, а Ваня как старший сын был хозяином по дому, и вся ответственность лежала на нем. Осенью 1923 года, когда все работы были закончены, в день Казанской иконы Божией Матери пришли сваты: дядя Кирилл Метла, дядя Филипп Метла, а потом пришел и Ваня, и меня просватали. У нас в Сарканде была традиция венчаться вскоре после того как засватают, и поэтому недели через две или три у нас состоялось венчание в нашей Саркандской церкви. Ваня настолько привык петь в церковном хоре, что когда во время венчания запели хористы, он, стоя под венцом, запел вместе с ними, но потом, спохватившись, замолчал.

Через неделю после нашей свадьбы Ванин брат Алеша, который нас когда-то катал в кошевке, тоже решил жениться, а так как невесту он себе уж присмотрел, то и немедля были посланы сваты, и через еще одну неделю пришла к нам в дом вторая невестка. В том же доме, где жила Ванина мама и мы, жили также Ванина незамужняя сестра и два брата: младший, еще не женатый, и старший Витя, к тому времени уже женатый и с ребенком. Так как нас там набралось очень много, старший брат решил выстроить себе дом и отделиться, а Алеша с женой от нас тоже ушли, поселившись около нашей церкви, так как он потом в ней стал служить псаломщиком и регентом. После всего этого мы остались в доме с моей свекровью, Ваниной сестрой, и его младшим неженатым братом, а когда и он женился, то мы купили себе небольшой домик и стали жить тоже самостоятельно.

При доме было немного земли, на которой мы растили для себя овощи, а в саду выспевали свои фрукты. Хозяйство наше состояло из одной или двух коров и одной лошади, тогда как у моей мамы было три лошади. Чтобы пахать поля надо было иметь четыре лошади, поэтому люди объединялись и пахали каждой семье по очереди. Так сажали и арбузы, которых у нас было много. А вообще-то сеяли всего понемногу: пшеницы, ячменя, горчицы, льна, конопли, подсолнухов для масла, ярицы. Все вырастало свое. Хорошо то, что в засушливые годы можно было поливать, а вот в дождливые бывало плохо.

Один раз, когда я была еще не замужем, у нас выросла пшеница, высокая да сочная, и уж колосья налились, а когда подул ветер, она повалилась, и из колосьев молочко вытекло; все остальное в тот год дало много урожая. А случилось это, как мне кажется, в 1922 году.

Если бы нас не обирало правительство, жить было бы можно. А то придут и говорят: "Вы до такого-то числа должны сдать государству столько-то"; не успеем сдать, опять накладывают, да еще побольше. Обирали нас до нитки. Так вот мы и бились, тяжело было. Многие люди пробовали прятать, но часто случалось, что если не чужие, так свои и даже невинные дети, ничего не понимая, выдавали, и тогда бывало еще хуже. Вот такое было время...

А тут Ваня заболел, да как заболел! Шел он однажды в воскресенье из церкви домой и, узнав о том, что по улицам хватают людей, он, прячась, добежал до дома и сразу же, не переодевшись, спрыгнул в погреб. Он знал, что если его поймают и узнают, что он ходил в церковь, его не помилуют, в то же время знал и то, что по праздничной одежде поймут, что он ходил в церковь. Хватавшие людей, не ограничивались только улицей, они забегали в дома и, если кого там находили, расправлялись с ними, как хотели. Они не пропустили и нашего дома и, как нарочно, устремились к погребу. Вытянули оттуда Ваню и, конечно, сразу же стали придираться за то, что он ходил в церковь, а угадать это по одежде было нетрудно. Поставили Ваню к стене, а сами нацелились в него из своих ружей, но в тот момент Ваня потерял сознание и упал, вероятно, тем самым сохранив свою жизнь. После этого у него начались недомогания, и он решил сходить к врачу, который, определив порок сердца, выписал справку на целительные родники и дал ее Ване со словами: "Поезжай, а там и за границу попадешь, а не то ты не будешь жив". Трудно было нам подниматься с места, надо было все бросить и окунуться в неизвестность, но делать было нечего, и мы решили послушать совета врача.

К нашему выезду мы приготовили двух лошадей, взяли с собой, что могли, а все остальное и дом так и осталось. Приехали мы на родники, а оттуда, не задерживаясь, поехали дальше. Когда мы прибыли в Жаркент, то узнали, что многие люди собирались ехать или, у кого не было лошадей, идти пешком в Китай. К ним присоединились и мы. Всего набралось двадцать две лошади, а людей сколько было - неизвестно. Сели мы на лошадей, привязали к себе по ребенку, а у нас их к тому времени было двое, и поехали. Ехали один за другим гуськом, сохраняя по возможности тишину, и также гуськом шли за нами пешие. Таким образом мы оказались за границей в 1931 году, но тогда мы думали, что выехали временно, и никто не мог предвидеть, что со своей родиной расстается навсегда. Мы надеялись, что в скором будущем жизнь в нашей стране нормализуется, и мы все, немедля, возвратимся домой - заключила мама.

Мне хочется добавить от себя, что русскому народу переходить границу приходилось в непростых условиях, так как некоторые русские, воспользовавшись ситуацией, занимались грабежом. Часто случалось, что таковые набирали группу людей, чтобы провести их через границу, а по дороге приводили в безлюдные места и всех их убивали, забрав себе лошадей и пожитки. Кроме русских таким же делом занимались и казахи с киргизами, и управы на них, понятно, ждать было не от кого.

Вот что рассказывал мой дядя Витя о своем побеге:

- Русским, бежавшим из России, казахи стали предлагать себя как проводников через опасные места. Некоторые из них были добросовестными и переводили через границу благополучно, но, к нашему несчастью, нам попались не такие. Уговорившись с казахами, мы тронулись в путь. Подъехав к какому-то полю, усыпанному человеческими костями, под каким-то предлогом наши казахи решили остановиться, сказав нам, что рано утром отправимся дальше, а сами как-то подозрительно между собой все время переговаривались. Нам же глубокой ночью явился какой-то совсем белый старец и сказал: "Садитесь скорее на лошадей и бегите. Вас хотят убить". Мы его послушали, тем более после виденных нами на поле человеческих костей. Сели мы быстренько на своих коней и поскакали. Заметив это, казахи погнались за нами, но мы как-то смогли благополучно от них скрыться. Нам посчастливилось, а сколько произошло убийств на границе, о которых никто не знает? Скрыть убийство было легко, поскольку побеги за границу всегда делались тайно. Человек скрылся, и это было равносильно тому, что он не жив, никто о нем не побеспокоится, а знающие родственники будут хранить тайну его исчезновения.

А вот другой случай перехода границы, о котором рассказала мне моя подруга Таисия Волкова (теперь Павлова):

Мои родители, перейдя границу, оказались тоже в Западном Китае, но только они попали в город Чугучак. У мамы было тогда четверо детей, одного из которых несла она, а остальных маленьких несли вожатые казахи. Шли они по камышам, по болотам ночью в проливной дождь. В одном месте, когда осветила их молния, они вдруг увидели советских пограничников на лошадях, и все, как мертвые, упали в болото. Даже дети, почувствовав что-то особенно важное, все притихли, и так они пролежали, не шевелясь, пока пограничный наряд не проехал. Затем они вновь пошли и шли до самого утра, когда, спохватившись, мама заметила, что ее старшего, шестилетнего мальчика с ними нет. Она упала на землю и стала умолять проводников немного обождать, а они, чтобы никто не выкрикнул, маме и всем детям закрыли рты. Видимо, ждали они недолго, на рассвете вдруг услыхали какой-то шелест в камышах, насторожились, но тут, к их радости, из камышей появился потерянный мальчик. Когда стало видно город, казахи их оставили и быстро исчезли. Осталась мама с детьми в поле, откуда с одной стороны виднелся город, а с другой холмистые степи, и не знала, что предпринять. Затем увидела она подъезжавшего к ней бая (казахского богача) со свитой. "Кони под ними так плясали, что то и смотри могли затоптать детей", - рассказывала мама. Казах-бай хриплым голосом ей сказал: "Вы что не знаете, что земля эта моя?", показывая рукой свою обширную землю и тыча себя в грудь. Мама поняла, что она незаконно находится на его земле и поэтому подлежит наказанию, и ей вдруг пришло в голову развязать свой узел, в котором были ее праздничные платки, и задарить хозяина. Она знаками объяснила ему, что не знает что делать, что ей жить негде, а он, выслушав, указал на город и поехал с своей свитой дальше. Пошла мама с детьми к городу. Идти им предстояло еще долго, даже пришлось в степи переночевать. Добравшись до местечка, где были сараи для зимовки скота, она с удивлением обнаружила тысячи русских молодых солдатских жен с детьми, мужья которых с армией перешли границу группами, а по прибытии были угнаны в Урумчи.

Чтобы описать жизненные пути тех тысяч людей, которых встретила тогда Мария Яковлевна Волкова, мама моей подруги и очень хороший человек, потребуются тысячи и тысячи томов, но, к сожалению, они никогда не будут написаны. Горькие судьбы тех никому не известных людей ушли вместе с их телами в забвение.

Вернусь теперь вновь к рассказу моей мамы об их жизни на чужбине.

- Надо сказать, что к тому времени, как мы перебрались через границу, - продолжала мама, - Ванин брат Алеша со своей семьей был уже в Китае и жил в городе Кульджа, находившемся в Синьцзянской провинции недалеко от российской границы. А мы, когда только что перешли границу, попали в городок, из которого по каким-то обстоятельствам никак не могли выехать, и вдруг совсем для нас неожиданно появился Алеша и, забрав нас, увез к себе. А получилось это так: кто-то из русских, вырвавшись из того городка, в котором мы застряли, в Кульдже случайно встретился с Алешей и рассказал ему в какой ситуации находились мы, и Алеша, недолго думая, запряг лошадей в бричку и поехал за нами. Первое лето мы прожили у Алеши. Ване как слесарю люди стали нести в починку граммофоны, патефоны, часы, швейные машины и т. д. Кроме того, он стал брать заказы и делать железные печки для отопления комнат, тазы, ведра, чайники и пр. Так зарабатывались на первых порах необходимые деньги для жизни, а через некоторое время Ваня решил заняться водяными мельницами. Нашел он подходящее место, где можно было выстроить мельницу и, обратившись к хозяину земли, заключил с ним договор на таких условиях: Ваня построит мельницу и будет ей пользоваться семь лет, после чего она перейдет полностью в собственность хозяина. Построили мы первую мельницу и около нее хорошо прожили семь лет. К той мельнице прилегал сад, которым мы пользовались как своим, и фруктов у нас всегда было вдоволь. Когда тот срок закончился, Ваня построил другую мельницу и отдал ее во временное пользование одной русской семье, а сам нашел еще одно место и построил там третью. Когда закончился срок второй мельницы, мы переехали в третье место, где к тому времени мельница была уже готова, и там прожили еще шесть лет.

Наша жизнь облегчалась тем, что на мельнице всегда было бесплатное жилье, накапливался свой корм для нас самих, для птиц, и для скота, был заработок от помола. Правда, было одно затруднение: находившиеся вблизи от города мельницы быстро занимались многочисленными рускими, поэтому Ваня должен был искать подходящие для мельниц места на довольно далеком расстоянии от города, ведь надо было как то выживать - закончила мама свою повесть.

Когда мы поехали на третью мельницу, мне было уже пять лет, и о нашей последующей жизни я хорошо помню сама.

Папа о себе никогда не рассказывал, но я всегда знала, что он, четверо его братьев и сестра пели в церковных хорах. Папа пел с самого детства и где-то он этому учился. Однажды он моей дочери говорил, что он учился в Киевском музыкальном училище; из учащихся выбирали самых способных, и он тогда попал в такую группу. Никогда ничего не говорил он о своих родителях. Лишь изредка отрывочно у него выскакивали фразы типа: "Моему отцу люди в ноги кланялись", а почему они ему кланялись было непонятно. Однажды один из его внуков сказал, что не знает как писать в анкете, когда спрашивается какого он рода. Папа ему ответил: "Пиши, что ты мещанского рода" и, как всегда, сказав это, он не стал распространяться. Причиной тому было то, что он принадлежал к буржуазному классу, а люди, принадлежащие к нему, по теории коммунизма, являлись "врагами народа", против которых велась неустанная война. Поэтому папа предпочел, чтобы мы не знали вообще, что мы принадлежали к тому классу, чем от такого знания нечаянно оказались бы "врагами народа". Папа всю свою жизнь скрывал это от нас. Я поражаюсь его терпению и крепости. Ведь он наложил на себя неудобоносимый крест и пронес его до конца своей жизни. Уж теперь, рассуждая об этом, я иногда задумываюсь над вопросом: "А что если б это был не он, а я; смогла ли бы я справиться с тем, чтобы за всю свою жизнь не выдать своей тайны?". Мне кажется, что я постоянно бы мучилась оттого, что мне нельзя сказать что-то очень важное. Вероятно, папе было легче перенести такое мучение, чем стать причиной мучений в будущем, если не себе, так детям и внукам.


Написать комментарий
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования