Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Отечественная история >> История Русской Православной Церкви | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Аннотации книгГде ты, моя родина?

КнигиСофронова Е.И. Где ты моя Родина?

Обзорные статьиИстория второй волны российской эмиграции

Биографии ученыхДве страсти

Учетные карточкиМузей истории МГИМО

Аннотации книгНовое исследование по истории российского православного зарубежья

Аннотации книгИстория русского зарубежья в публикациях серии Материалы к истории русской политической эмиграции

Популярные статьиПоследний Архипастырь Маньчжурии

Аннотации книгЧеловек столетия

Популярные статьиВыступление В.В. Путина на Конгрессе соотечественников проживающих за рубежом

Популярные статьиЗакон Судьбы. О трагедии Александра Галича

Популярные статьиПроблемы собирания зарубежной архивной Россики

Научные статьиМатериалы к изучению деятельности русских археологов в Маньчжурии

Аннотации книгЯ ранен печалью

Аннотации книгСлавянские и баптиские церкви в Австралии

Популярные статьиГребенщиков Г.Д. Дары кораблекрушения

Аннотации книгМатерик русского зарубежья

Популярные заметкиМарина Ивановна Цветаева

НовостиХХ век. История одной семьи

КнигиРусский Харбин


Квартирку мы сняли маленькую, с одной спальней, и я опять не знала куда мне прятать наши вещи. Ната сразу же пошла в бесплатную государственную школу, которая оказалась лучше частной в Сан-Франциско, не говоря уж о бывших в Сан-Франциско государственных, чем я была довольна. Мне найти работу оказалось не так-то просто, и я долгое время оставалась без работы.

Пришли мы первый раз в нашу русскую православную церковь в Эндикоте и удивились тому, что службы шли на английском языке за исключением кое-каких возгласов и песнопений за литургией, тогда как вечерни шли только на английском. Мне это очень не понравилось, но было поздно. Однако церковь была нашей юрисдикции, и все службы шли по-нашему, так что изменений никаких не было, кроме языка. Даже напевы почти все были нашими, что немного меня успокаивало. Но грубый английский язык, мне казалось, никак не подходил к церковному, и при песнопениях у меня в голове рисовались совсем другие картины, не те, к чему я привыкла. Иногда, мне казалось, умилительные славянские церковные песнопения, переведенные на английский язык, превращались в какую-то грубость, какой мы не употребляем даже в светском разговоре. Тут мне вспомнились когда-то слыханные разговоры о том, почему не служат в наших церквях по-русски, теперь я без всяких объяснений поняла почему. Потому, что язык наш, как и наши сердца, огрубел, и им славить Бога, так как славили его наши предки, невозможно. Исчезла из него та мягкость значений слов и красота оборотов речи, что выразить на русском языке, как и на английском или украинском и прочих языках просто невозможно. От грубости современных языков в церкви теряется духовная теплота, превращаясь в какую-то холодную, иногда даже неприятную картину, получающуюся при переводах современным языком восхвалений Богу и его Пречистой Матери. Мне помнится, как Ната говорила мне, когда надо было идти в церковь на некоторые праздники: "Ах, это тот праздник. Опять будут читать и петь неприличное". Ей очень не нравились службы на английском языке, и поэтому мы часто стали ездить в монастырь, что в Джорданвиле, где службы всегда шли на славянском. По большим праздникам мы старались всегда уезжать, а в нашу церковь ходили только на простые воскресные службы. Быть может, если бы я знала раньше, что там так мало русских, и что служат в церкви по-английски, я туда бы не поехала, а устроилась бы где-нибудь в другом месте, где больше русских. При так сложившихся обстоятельствах нас успокаивала мысль, что мы живем там временно, и что как только Ната закончит университет, мы непременно переедем на другое место.

Сама церковь наша была маленькой, но чистенькой и уютной. Хор небольшой, но пел неплохо, спокойно и ладно. За время нашего там пребывания сменилось несколько временно служивших священников и, наконец, был назначен настоятелем о. Фома Мариетта - американец испанского происхождения, знающий и русский язык, поскольку закончил семинарию при Джорданвильском монастыре. Он нашим прихожанам понравился за то, что он действительно хороший человек, и при общении с ним даже не чувствуется, что он американец. Вскоре он открыл или возобновил ли прицерковную школу, в которой дети стали учить Закон Божий и вообще как должен жить православный христианин, а для взрослых вечерами стал проводить беседы. В связи с тем, что приход был маленький, а поэтому и бедный, то часто устраивались прихожанами продажи как самодельных вещей, так и приготовленного прихожанами пирожного. Не раз собирались все вместе вечерами, чтобы лепить и печь всякие сладкие пирожки, когда о. Фома сидел за столом со всеми вместе и тоже лепил их.

Там было много православных церквей: американская, греческая, украинская, карпаторосская и наша русская зарубежная. Однажды на пути из своей церкви домой мы решили заглянуть в американскую православную церковь, и что же мы увидели? К нашему большому изумлению, мы почувствовали, что мы попали к католикам. По всей церкви стояли длинные скамейки, а икон в храме почти не было. У входа мы увидели книги, а посмотрев одну из них, из заголовка узнали, что это было жизнеописание какой-то католической святой Терезы. Почувствовав модернизм в храме и веющий духовный холод, нам стало очень неприятно, и мы поторопились из церкви выйти.

Когда-то давно, еще до революции в России, из российских мест - Карпатской Руси, Малороссии и из других европейских государств ехали люди в Америку, чтобы заработать деньги. В то время недалеко от Бингхамтона была большая фабрика, куда все эти новоприбывшие принимались на работу. Не умея объясняться по-английски, прибывшие на пароходе вешали себе на грудь доску с надписью названия фабрики "Эндикот Джонсон", куда их всех и отправляли. Поскольку фабрика находилась не далеко от Бингхамтона, то славянский и вообще европейский народ расселился как в Эндикоте, так и в Бингхамтоне и других небольших городках, окружавших Эндикот. Но эти народы, частично смешавшись и даже не смешавшись, переродились, превратившись в американцев. По этой причине очень часто в тех местах встречались люди с русской фамилией, но по-русски не понимавшие ни слова. При этом влияние католичества через унию в Российских юго-западных частях ее империи перенеслись и в Америку с переехавшим народом, считавшим себя все еще православным.

Когда Американская православная церковь сделала еще один шаг приближения к католикам, то есть когда она перешла на календарь нового стиля, недовольные этим люди решили выйти из нее, в следствии чего и организовался тот маленький приход нашей юрисдикции, что был в Эндикоте, предварительно получив благословение от архиепископа Свято-Троицкого монастыря в Джорданвиле Аверкия. Так создался новый приход, который потом много потрудился в процессе покупки церкви, устройства прекрасного иконостаса и приобретения дома для священника. Если кто спрашивал, кто строил церковный иконостас, ему отвечали по-американски: "Лидия". Она же - Лидия Александровна Вербицкая, русская из второй эмиграции, регент церковного хора, старшая сестра и швея кукол "Матрешек", которые продавались в пользу церкви.

Трудно было маленькому приходу содержать церковь и священника, но люди старались, и Бог им помогал. Надо заметить, что прихожане того прихода очень чтили святителя Николая, а поэтому и церковь назвали Никольской.

Когда мы приехали, русских в приходе было около пяти человек, в число которых входили Николай Александрович с Верой Григорьевной Троицкие. Они там жили по той причине, что Вера Григорьевна работала в библиотеке штатного университета в русском ее отделении. Поскольку приход был маленьким, и все знали друг друга, то наше появление было сразу же замечено, и после литургии люди стали к нам подходить, знакомиться и расспрашивать, как мы сюда попали. Вера Григорьевна нас пригласила к себе пообедать, и мы были рады с ними поближе познакомиться. Наши новые знакомые оказались очень приятными и занимательными, поскольку сами прошли долгий путь русского изгнанничества, правда, не похожего на наш, о чем расскажет другая, вышедшая из-под их пера книга.

Через короткое время после нашего приезда появился у нас еще один русский прихожанин с сыном - Андрей Георгиевич Залесский, а потом приехали и его русские родители из Польши. Так у нас появилась необходимость, чтобы священник знал русский язык.

Если случались престольные праздники в приходах окружавших нас городов, мы ездили туда и, разделив торжество с тем или иным приходом, возвращались домой, а иногда на наш престольный праздник приезжал правящий архиепископ Лавр из Джорданвиля, чтобы украсить наше торжество своим архиерейским служением.

В престольные праздники монастыря в Джорданвиле, которые бывали два раза в год, поскольку там два храма, мы ездили туда на литургию, где в такие праздники собиралось много русского народа. Такая поездка для нас была не утомительной, так как она занимала всего два часа в одну сторону, причем дорога шла по красивым и зеленым, холмистым и гористым, там и сям заросшим деревьями местам с белеющими домами фермеров и пасущимся кое-где скотом.

У монастыря довольно много земли а одно время даже было свое хозяйство, не говоря уж о том, что там находится семинария и типография. Долгое время при монастыре был коровник с молочными коровами, для корма которых засевались поля кукурузой. Там есть своя пасека, а также монахи выращивают для себя картофель и другие овощи в монастырском огороде. Неподалеку от монастырских зданий на горке расположилось монастырское кладбище, приютившее многих русских православных христиан, а среди кладбища стоит небольшая, но красивая кладбищенская церковь. Раньше в монастыре не было колокольни, но к Тысячелетию Крещения Руси была выстроена прекрасная колокольня с хором колоколов, а под ней крестильня для взрослых, такая, что человек в ней может погружаться в воду с головой, как полагается при крещении любого человека. Новая пристройка вместила и книжный с церковной утварью магазин и другие удобства для приезжающих паломников. Монастырская трапезная состоит из двух частей, разделяющихся стеной: большой - для монашествующих, семинаристов и мужчин паломников и маленькой - для женщин. Обычно во время трапез читаются жития святых и не позволяется разговаривать. Все паломники питаются из монастырской кухни. В престольные праздники в находящемся рядом большом гараже для всех приезжающих на богослужебные торжества накрываются столы, а после общей трапезы желающие идут к Владыке Лавру, чтобы его поздравить с праздником. Встреча Владыки с людьми проходит перед его домиком под большими деревьями, где перед этим расставляются скамейки, стулья и столы с каким-нибудь количеством пряников и лимонада.

В монастыре выпекается знаменитый монастырский хлеб, отличающийся пышностью и вкусом, поэтому в каждый престольный праздник во дворе стоит очередь желающих купить хлеб.

Кроме престольных праздников в монастырь приезжают люди в дни семинарских актов. В те дни в главном храме после обеда совершается благодарственный молебен, после чего все идут в семинарский зал, где для народа ставятся полукругом стулья перед довольно длинным столом для председательствующих. После акта все присутствующие приглашаются к приготовленному семинаристами и живущими вокруг монастыря русскими длинному столу с угощеньем. Такое множество народа, конечно, не может сесть за столы, и поэтому все идут к столу с тарелками, на которые набирают себе пищу.

Для паломников не далеко от монастыря находится монастырская гостиница, а прибывшие люди посещают монастырские службы, питаясь в монастырской трапезной.

В Эндикоте однажды мы имели счастье принять в нашей церкви Иверскую мироточивую икону Божией Матери, при внесении которой в ту же секунду в храме распространилось сильное благоухание от источаемого иконой мира. Отслужили перед ней молебен, и без малейшей задержки ее повезли в ожидавший ее приход в другом городе.

Поскольку население Бингхамтона и его окрестностей произошло от разных этнических корней, то каждый год весной там устраивался в зале арены этнический фестиваль, на котором всякие этнические группировки, в том числе и церковные, часто в национальных костюмах, продавали свои изделия, книги и всякую приготовленную домашним способом пищу. По всей арене рядами ставились столы, на которые раскладывалось все предназначенное для продажи. В зале целый день играл оркестр, а на сцене шли выступления всяких этнических групп. За прошлые годы особенно хорошо танцевали специально приглашенные к этим торжествам участники какого-то американского университетского ансамбля из другого штата. Они превосходно исполняли танцы разных национальностей и не только европейских, но и азиатских. Я видела несколько номеров великолепного исполнения русских народных танцев: казачка и хороводов боярышень. Пришедших на фестиваль людей всегда бывало много, даже было тесно ходить по рядам меж столов, на которых все продавалось. Многие, накупив себе пищи, поднимались к сиденьям для зрителей, где усаживались и любовались выступлениями.

Когда мы начали свою жизнь в Эндикоте, Ната опять загрустила без подружек, несмотря на то, что всегда была занята своими уроками. К тому времени подошла первая осень, когда деревья начинали желтеть и краснеть, и я, усадив ее в машину, везла по красивым местам, окружавших нас невысоких гор. Места те действительно были настолько красивыми, что мне казалось такая красота может быть только нарисованной на картине, а там такие картины встречались всюду с гористыми и холмистыми пейзажами. От таких поездок мы обе получали развлечение и возвращались домой с приподнятым настроением. А иногда мы шли в находившийся недалеко от нас парк или уезжали в магазины, чтобы просто посмотреть, что там продается.

Несмотря на то, что Бингхамтон с прилегавшими к нему городками был небольшим городом, магазинов вокруг него было очень много, что нас первое время удивляло, но каково было наше удивление после того, как через несколько лет после нашего приезда стали строиться еще молыi и не один, несмотря на то, что один большой мол уже существовал.

Под вечер мы старались не сидеть в квартире. Часто ходили по окружавшим улицам и смотрели на фасады красивых и некрасивых домов, удивляясь тому, что все дворы были открытыми, без заборов вокруг них и без единого деревца. Оказалось, что в одно время было модно, чтобы во дворах не было деревьев, и поэтому все деревья выкорчевывались, прежде чем строился дом. А заборы там, за редким исключением, вообще не ставили, и поэтому даже было трудно определить, где начинался и кончался участок какого-либо хозяина. Трава была ровно подкошена, и каждая семья жила у всех на виду, что нам очень не понравилось. Проходили мы и в более новые районы, где во дворах стоял лес, и чувствовалось в таких дворах очень приятно. Оставлять во дворах деревья стало модно в последние несколько лет, а во что мода выльется в будущем, надо пожить да посмотреть. Приходится удивляться тому, что люди живут не для себя, а для общественного мнения - моды, а откуда это общественное мнение приходит - непонятно. Ради общественного мнения человек теряет себя и растворяется в общественном мнении, жертвуя собой и даже своим благополучием, вплоть до удобств жизни. Кто-то умеет руководить людским мнением и желанием, как надо жить, не исключая и того, жить ли ему у всех на виду или уединенно.

Долгие годы нашей жизни прошли в местах, где вообще не падал снег, а тут, однажды проснувшись утром, мы увидели в окно нашей квартиры дороги и деревья побелевшими. Мы были в восторге, и я все ждала когда выбегут ребятишки, чтобы забавляться снегом, так как день был субботний, и все дети были дома, да так и не дождалась. Они такими забавами не увлекаются, сидят у своих телевизоров день и ночь, а на улице мертво и неприятно. Невольно вспомнился мне наш ежегодный первый снег в Китае, когда высыпала вся детвора на двор, лепили снежную бабу, умывали друг друга, барахтались в снегу и катались на салазках. Ни одна семья без салазок не обходилась, причем, они были настоящими, с загнутыми впереди полозьями. Таких санок для детей я в Америке даже и не видела, а продают какие-то тонкие из пластика корыта, чтобы быстрее проносились. Решила я соблазнить Нату пойти по новому снежку, и мы пошли в наш парк, где не было ни одного человека. Пошли мы чтобы развеять грусть, а возвратились с еще большей грустью от безлюдных улиц и парка и от обжигающего холодного ветра. Где она, когда-то воспетая "русская зима"? Ею в Америке даже и не пахнет, а такая зима, как в Америке, кому понравится? Со временем и мы привыкли не высовывать свой нос из дома, да так привыкли, что нам даже не хотелось выйти, чтобы почистить от снега дорожки. Несмотря на это, один раз мы решили погулять вечером по нашим улицам во время снегопада, когда вечер был тихий, теплый, а снег большими хлопьями летел, мелькая на уличном свету и падал, покрывая своей белизной все окружающее. Мы шли не торопясь, наслаждаясь окружающей красотой, и вдруг, начала отбивать знакомая нам мелодия "Богородице Дево Радуйся". От неожиданности мы просто застыли, а как красиво неслась эта мелодия в такую пору, с такой окружающей красотой, трудно описать. Потом мы узнали, что эта и другие мелодии в каких-то церквях в определенные часы дня проигрывались там каждый день.

Так как я все дни была свободной, то я решила заняться выпечкой для себя хлеба. Практики у меня в этом отношении не было, поскольку за границей никто хлеб не печет, а мука, дрожжи и печки оказались не теми, что были у нас. По этой причине я решила испытать несколько приемов. Первое время у меня перемежевывался удачный хлеб с неудачным, но постепенно стало уравниваться, и мы привыкли к своему хлебу, после чего я его больше никогда не покупала.

Так мы продолжали жить в квартире, но я стала присматриваться к маленьким домам, чтобы купить подешевле и, живя в нем, не платить за квартиру, которая нам обходилась довольно дорого, несмотря на то, что у нас была только одна спальня, и одна из нас должна была спать в гостиной. Дома же там в сравнении с Сан-Францисскими были дешевыми, и если даже я не получила все деньги стоимости своего дома в Сан-Франциско, поскольку дом был еще не выплаченным, однако я вполне могла купить небольшой домик в тех местах. Проезжая мимо, мы однажды увидели продававшийся очень маленький дом в Эндикоте, который в тот день был открытым для желавших осмотреть его посетителей. Он нам сразу же понравился с его невысокой ценой, и мы его купили. Когда после покупки мы получили ключи и вошли в него, то мы, как маленькие дети, прыгали от радости, так чувствовалось хорошо быть в своем доме. Прежде чем переехать мы наняли специалистов вымыть все лежавшие на полах старенькие и простенькие ковры, а сами вымыли все остальное в кухне и ванной комнате. Дом состоял из верхнего этажа, где была большая кухня, ванная комната и две спальни, как раз что нам и требовалось. Нижний же этаж был полуподвалом с отстроенной в нем комнатой, в которой стояла дровяная, чугунная печь. Та комната нам стала служить гостиной, но зимой мы ее не отапливали, а летом в ней было слишком холодно, и поэтому мы ей никогда не пользовались, однако она у нас стояла прибранной, с шкафчиками, полками для книг и пр. В том же полуподвале за стенкой находилась стиралкаii, газовая печь для отопления дома и кладовая, оказавшаяся очень грязной с осыпавшимися кое-где стенами и пыльным, грязным полом.

Таким образом в квартире мы прожили девять месяцев и в свой дом переехали весной, когда уж почки деревьев набухали, а у нас во дворе по-над маленькой речушкой, что текла через весь двор, сплошная стена сирени начинала зеленеть. С высокими берегами речушка текла где-то внизу, а крутые ее берега укреплялись длинными корнями больших и маленьких деревьев, росших по обеим ее сторонам. Двор был довольно широким с большой развесистой яблоней посередине, которая нам давала три сорта довольно крупных, но, большей частью, червивых яблок, из которых я потом варила хорошее густое варенье для бутербродов и пирогов. По-над краями двора росли черные сливы, груши и одно вишневое дерево. Я вскопала часть двора под огород, но земля оказалась каменистой, и огород мой получился нехорошим. Правда, он немного улучшился после того, как я стала туда сбрасывать все, включая листья деревьев, но все равно огорода хорошего там у меня никогда не было.

Когда мы жили еще в квартире, нам позвонили мои родственники из Австралии, с которыми мы уж давно не виделись, и мама мне говорит: "Когда же вы к нам приедете?" На мой ответ, что мы не можем, поскольку у меня нет работы, она мне повелительно ответила: "Ты же продала дом, значит в банке есть деньги, на них и приедете". От этого вдруг у меня появилось желание поехать, и я ей тут же ответила, что мы приедем на предстоящую свадьбу моего племянника, которая должна была быть после Пасхи. Как раз в то время, когда произошла покупка дома и наш переезд, подошло и время нашей поездки в Австралию. Поехали мы на три недели. В связи с тем, что Эндикот расположен далеко от Нью-Йоркского аэродрома, с которого мы должны были сесть на самолет, то мы решили поехать на своем автомобиле до находящейся недалеко от Нью-Йорка Толстовской фермы, где его оставить на три недели, а на обратном пути на нем же возвратиться домой. Приятно было вырваться из нашей глуши, а тем более, что нам предстояла встреча со всеми нашими родственниками. Мы вылетели перед Пасхой с тем, чтобы ее встретить в Сан-Франциско, где мы пробыли дня два и отдохнули после пятичасового полета. Ведь надо же было такому случиться! Когда в Сан-Франциско мы пришли к месту получения багажа, то нашего чемодана не оказалось. Пришлось оставить данные о чемодане, а самим отправиться к встретившей нас сестре без своих вещей. Через день нам звонок с аэродрома с сообщением, что чемодан нашелся, и что он улетел в Лондон. Оказалось, что моя квитанция была выписана на Лондон, а я раньше этого не заметила. Так мой чемодан попутешествовал над океанами без хозяйки и приблизительно через сорок часов был доставлен в Сан-Франциско по адресу.

Встретили мы Пасху опять в нашем соборе при многочисленных молящихся и среди ставших уже близкими хористов. На второй день Пасхи мы вылетели из Сан-Франциско в Австралию и летели без посадки около тринадцати часов до Сиднея, где наш самолет приземлился, а через два часа после того мы были уж в Мельбурнском аэропорту и встретились с нашими, в числе которых были и папа с мамой. Привезли нас в Данденонг, и как-то с трудом верилось, что мы только что прибыли с другой половины планеты. Стояли те же дома, с тем же расположением, и жизнь текла так же, какой мы ее оставили восемь с лишним лет назад. Лишь только по улицам около домов деревца стали значительно больше, и фасады домов прикрылись ими с улицы, да заметно изменились лица людей. А самое большое изменение оказалось на церковном участке, где около старого здания уже стояла новая церковь, украсившая собой улицу.

Прием нам сделали наши родственники в новом гараже, прилежащем к большому новому дому моего брата Саши, где стояли накрытые столы со всевозможной пищей. Пришли нас встретить также все наши друзья и почти все знакомые Данденонга. Безусловно, встреча была теплой, и нам было исключительно приятно со всеми вновь встретиться. Позже мы были в гостях у многих наших друзей, а потом попали на свадьбу второго сына Коли, привезенного из Китая еще совсем маленьким, того самого, что болел от голода.

После венчания в церкви мы попали на прием в большой зал, где было около пятисот человек гостей, и там я встретилась вновь с друзьями не только последних лет жизни в Австралии, но и с которыми я рассталась еще в Китае. Встреча наша была чрезвычайно интересной, казалось, что разделявшее нас время сократилось, и мы никогда не расставались, а среди друзей оказались и оба наших юмориста, о которых я писала раньше, со своими женами.

Не успели мы оглянуться, как пришла пора нам возвращаться домой, и мы со всякой суетой как-то мало времени были с моими родителями, которые тогда были еще крепкими и жили с моей, успевшей к тому времени выйти замуж и овдоветь, сестрой Валей. Из Мельбурна мы самолетом пролетели в Бризбен, чтобы навестить родственников моего мужа, а оттуда прямо домой.

Дома меня ждало много работы, так как я решила привести дом и двор в порядок. В первую очередь я взялась за кладовую, где от старости обсыпавшиеся бетонные стены я счистила, а оказавшиеся в следствии этого углубления стен замазала специальным составом. Когда все это просохло, я все стены выкрасила, а в местах, где было возможно, наделала полочек для склянок с вареньем и маринованными овощами. Затем, почистив бетонный пол, вымыла его и покрасила. Под домом у меня стало чисто и опрятно. После этого я начала чистить двор, рубить какие были палки и складывать в кучи на дрова, которыми мы так и не пользовались. Наш дом был угловым, и двор с одной стороны был открытым, что позволяло мальчишкам беспрепятственно бегать через двор к речушке, в которой они любили удить рыбу. Мне это не нравилось, и я стала их гонять. Однажды, когда я за домом рубила палки, во дворе прятались мальчишки и, вероятно, ждали - не выйду ли я, а я в тот момент, не зная того, что они там прятались, вышла из-за угла с топором в руках, и они бросились врассыпную с криком: "Она с топором! Она с топором!". Мне от этого стало смешно, и я поняла, что они в своей легенде меня уже превратили в какую-то страшную тетку. Войну я с ними решила не продолжать, а, получив разрешение от городского правления, заказала, и мне поставили металлический решетчатый забор с калиткой.

Летом было хорошо, я была все время занята и постоянно ходила на своем зеленом дворе, окруженном всякими деревцами. Напротив нашего дома через улицу тогда находился незаселенный большой участок земли, покрытый дикой травой и большими ветвистыми деревьями, что придавало вид леса, и наш домишко, стоявший около большущей нашей яблони просто терялся меж зеленых ветвей. Несмотря на то, что мы утопали в зелени, окна дома деревьями не заслонялись, и у нас в комнатах было много солнечного света, отчего они были веселыми. Однако отделанные довольно темными панелями в Натиной спальне стены придавали комнате какую-то темноту, и мы, купив светлые красивые обои, решили обклеить ими стены той комнаты, а когда закончили работу, спальня стала светленькой и приятной.

Когда Ната училась просто в школе, ей было удобно, так как школьный автобус проходил и собирал по улицам учащихся, а вечером развозил. Поэтому я о ней никогда не беспокоилась, несмотря на то, что когда мы жили еще в квартире, школа от нас была далеко. На автобусе проехать длинную дорогу ничего не стоило, но иногда каким-то образом Ната пропускала его и тогда звонила мне, чтобы я за ней заехала. Так однажды уж перед самой зимой днем выпал снежок сантиметра в три, и Ната, пропустив автобус, мне сообщает это по телефону. Я же, рассердившись на нее, с горяча сказала: "Ну, теперь иди пешком". На этом наш разговор закончился, и она пошла домой пешком по снегу, а в какой она была обуви в тот день, я даже и не знала. Я стала ее ждать, а себя ругать, что так поступила, и как была ей рада, когда она пришла домой! Оказалось, что она была в туфельках, а когда вошла в комнату, спокойным голосом сказала: "Мне было очень скользко на гору идти". Как я себя чувствовала в тот момент, наверно, ясно.

Поступив в университет, Нате пришлось терять много времени на дорогу, так как прямого автобуса в университет не было, а с пересадкой ей надо было полтора часа в одну сторону. Так она ездила два года, пока я ей не купила первый автомобиль.

Несмотря на то, что университет, в котором она училась, был государственным, он был платным, как и все Американские университеты, и я всегда платила за него вовремя. Следует обратить внимание и на то, что университетские книги всегда стоили так дорого, что можно было ужаснуться, не поддавалось соображению, почему такое происходило. На мой взгляд, это было просто обдирательство. Ведь кто-то же назначал эти цены и, по-видимому, зная что у студентов другого выхода нет, они накрыли крышку и ждали непременную выручку и с отличным барышом. При этом учебники постоянно менялись, тем самым заставляя учащихся покупать новые книги.

Было ли это от того, что у меня не было работы или от чего другого, но только первую зиму в своем доме мне было провести очень трудно. Я не знала чем заняться и в то же время мне ничего не хотелось делать, чего со мной никогда не бывало раньше. Обычно я, наоборот, никогда не теряла своего дорогого времени впустую, всегда что-то делала, а работы у меня всегда хватало, поскольку я ее сама себе создавала, и конца тому не бывало. Правда, я тогда искала работу и время от времени ездила по компаниям, чтобы заполнить анкеты, а также просматривала объявления о работе в газетах и пр.

В тот промежуток времени, когда я была без работы, мы случайно приобрели старинный деревянный шкаф и несколько старых стульев, и я решила все это привести в порядок. С поверхности дерева я вначале сняла ножом и песочной бумагой старый слой, затем дерево покрыла специальной краской под цвет старинной мебели, а сверху наложила специальный лак. Сняв со стульев обносившиеся обвернутые материей сиденья, я обтянула их новым бархатом, после чего все приняло новый вид. Своей работой я была довольна, а в доме у нас появилась довольно приличная обновившаяся мебель.

В марте того года меня вдруг вызвали в одну небольшую компанию, временно открывшую свое отделение недалеко от нашего дома. Там я получила место чертежницы и проработала шесть месяцев, после чего моя работа закончилась. Очень неприятно терять работу. Это был первый случай в моей жизни, когда мне сказали, что работа закончилась, и завтра не приходи на работу. Но зато в таких случаях в Америке безработный может получать шесть месяцев государственную помощь, а вот когда я уволилась сама и полтора года была без работы, то никакой помощи получить не могла.

По прошествии шести месяцев без работы меня вызвали в другую и тоже маленькую компанию, где я опять устроилась чертежницей, но через шесть месяцев работы мне опять сказали: "Мы ожидали большой проект, но его не получили, и поэтому завтра не приходи на работу". Я вновь стала получать безработную помощь, но на этот раз прошло лишь месяца два, когда я получила телефонный звонок, и меня вызвали на опрос в большую компанию. Не чувствуя под собой ног, я явилась на интервью и получила работу временную, когда мне сказали, что они вначале посмотрят, как я буду работать. Я была рада и тому, надеясь, что с большим старанием я смогу расположить к себе начальников. Проработала я там месяц, второй, третий, четвертый, а они все молчат, тогда как я с беспокойством думала: "Когда же, наконец, вы мне скажете, возьмете меня на работу или нет?". Тогда я решила напомнить об этом моему начальнику, на что он мне ответил, что пока-что они не набирают служащих. "Ну - думаю - не выгоняют, и за то спасибо." Совсем через короткое время после этого мне звонят из конторы безработных и спрашивают, сколько времени я буду работать там, где я работаю? Я им ответила, что не знаю, а что случилось дальше я не могла понять, но только на завтра или послезавтра подошел ко мне мой начальник и говорит: "Мы тебя берем в число штатных служащих". Вполне вероятно, что мне было трудно скрыть своей радости, и в то же время мне с трудом верилось, что все страшное позади, а впереди у меня уже определенно есть работа. Таким образом, я там временно проработала пять месяцев, а когда получила постоянную работу, то мне никак не верилось, что это не сон, и каждый день после того дня себе говорила: "Как хорошо, что у меня есть работа!"

К тому времени мне сообщили из Австралии, что у папы случился удар, и он болен. Я сразу поняла, что мне необходимо полететь вновь в Австралию, чтобы в последний раз увидеться с папой. Но сразу почему-то отправиться мы никак не могли, может быть из-за школы, а решили полететь в начале нашего лета, когда в Австралии начиналась зима. Хотя мне и писали, что папа плох, что он часто бывает в госпитале, но у меня на душе было почему-то спокойно, и я чувствовала, что он нас дождется. Мне писали, что у него удар произошел в голове и от этого потерялась память, так что он даже и детей своих не помнит. Когда же мы, по своем приезде, зашли в комнату, где он сидел, то он, увидев нас, горько заплакал, а когда его спросили, указывая на меня: "Кто это?", то он ответил: "Катя". Не знаю, узнал ли он меня, или его так настроила окружавшая взволнованная ожиданиями настроенность людей, но только он назвал меня правильно.

Живя там, я потом в нем увидела спокойного благообразного старца, благодарившего всякий раз любого человека, оказавшего ему какую-либо услугу. Подаст мама ему утром чашку чая, он ей скажет: "Спасибо большое", подвинет или поставит около него тарелку или подаст ему что-либо, он опять ей говорит: "Спасибо большое".

Когда мы приехали, все родственники собрались в доме Вали, где жили родители, и где были накрыты столы для гостей, но прежде чем сесть за них, мы пропели Отче наш, и я услыхала папин ничуть не изменившийся тенор, поющий молитву, причем он пел свободно и в тон. Папа не спеша, мог сам ходить, сидеть за столом и потреблять свою пищу. Большую же часть времени он сидел в кресле с шапочкой на голове, поскольку голова у него мерзла. Ему к тому времени исполнилось девяносто лет, тогда как мама была на семь лет его моложе и к тому времени была еще крепкой. Она с сестрой Валей присматривала за папой и во всем ему помогала.

Как-раз когда мы были там, в Мельбурн прибыла мироточивая икона Божией Матери, та самая, что когда-то проездом была в нашей церкви. Мы все, кроме папы и мамы, отправились в собор, где было торжественное богослужение с митрополитом Виталием (Устиновым), а посреди церкви стояла источающая миро икона, к которой с благоговением подходили многочисленные молящиеся. В конце литургии нам раздали ватки, смоченные благоухающим миром от иконы, после чего все прошли в прицерковный зал, где сестричество приготовило обильную трапезу. Там у меня произошла неожиданная встреча с когда-то молоденькими знакомыми девочками, к тому времени ставшими уже солидными мамашами. Жизнь никого не щадит: старые умирают, молодые стареют, а дети растут.

На следующий день мы поехали за мироточивой иконой на богослужение в Джилонг, где тоже было много молящихся, и там тоже я встретила некоторых своих старых знакомых. Вечером того же дня икона прибыла в Данденонг. Народа в церкви было очень много, никогда раньше я не видела такого количества людей в Данденонгском приходе. После службы всем раздали ватки от иконы, и народ на улице выстроился в ряд, чтобы пройти под иконой, когда ее понесут. Затем все прошли в зал, в котором когда-то шли наши богослужения, где разделили, по случаю прибытия иконы Божией Матери, общую трапезу.

К тому времени некоторые кульджинцы из Австралии вновь посетили Китай и, побывав в Кульдже, привезли кое-какие сведения о жизни народа. Так один человек показывал нам заснятое им видео Кульджинского базара, где были видны висевшие туши говядины и баранины, что для коммунистического Китая было новым и невиданным в дни нашего там пребывания. Когда ездивший туда русский человек появился на улице, где он раньше жил, то около своего дома встретил уйгура, который, всмотревшись в него, назвал его имя с вопросом, он ли это? Да, это был он. Уйгур смог его узнать после того, как в последний раз его видел подростком. Мать того человека умерла, когда мы были еще в Кульдже, и я помню тот случай, поэтому ему очень хотелось найти ее могилу на русском кладбище, которое в его посещение все еще существовало, но найти ее он так и не смог.

Моя подруга Таисия с мужем Григорием Павловы тоже были в Кульдже, после чего она мне написала о своих впечатлениях следующее: "В Китае нам очень и очень не понравилось, и мы даже думаем, как мы были счастливы, что не знали, что плохо жили! Там все так же, как было при нас", то есть тридцать с лишним лет тому назад.

Поскольку речь зашла о кладбище и о жизни в настоящее время в Китайском городе Кульджа, то думаю что будет к месту поместить всю статью Игоря Ротаря "Китайские русские" появившуюся в сентябре 1994 года в приложении газеты "Взгляд" N49, выходившую в США на русском языке.

Их не "перевоспитали" даже хунвейбинцы.

Игорь Ротарь.

Мое знакомство с русскими из Синьцзян-Уйгурского автономного района (СУАР) Китая произошло достаточно неожиданно. Во время прогулки по рынку города Кульджа мое внимание привлекла карта СССР, повешенная как украшение в одном маленьком частном магазинчике. К моему удивлению, хозяйка лавки - по виду чистая китаянка - достаточно сносно говорила на моем родном языке: "Моя мама была местная русская. Раньше русских - граждан Китая здесь было очень много. Сейчас же почти все уехали. Несколько русских семей живут возле православного кладбища - скажите рикше по-русски: "Могилка", и он поймет, куда вас везти".

Первые русские переселенцы появились в Северо-Западном Китае в 20-е годы нынешнего столетия. В основном это были белогвардейцы, бежавшие из Средней Азии после победы красных. Во время голода и раскулачивания 30-х годов в Северо-Западном Китае нашли приют крестьяне из средней полосы России и Украины. Переселенцы осваивались основательно: строили деревни, возводили церкви. Особенно было много русских в пограничных со Средней Азией районах: так, например, как утверждают очевидцы, в начале 50-х население города Кульджа было на треть славянским. Первая волна репатриации славянского населения произошла после ссоры Москвы с Пекином - тогда советские дипломаты ездили по районам и убеждали своих бывших соотечественников: "Возвращайтесь, пока не поздно".

Найти "могилку" оказалось нелегко: рикша долго безуспешно плутал по городу и, лишь взяв в качестве проводника китайского военного, наконец добрался до внушительной ограды с крестом наверху. Здесь, за надежным забором кладбища, охраняя могилы соплеменников, и живут маленькой коммуной (около 30 человек) три русские семьи: Зазулины, Луневы и Курганаевы.

"Когда Ленин умирал, Сталину наказывал: людям хлеба не давать, мяса не показывать. Именно в то время наши предки и бежали в Китай", - со смехом говорит Любовь Лунева.

"В целом это действительно верно. Но потомки русских крестьян и белогвардейцев уже давно покинули Китай. Те же, кто остался, - особенные русские... В 20-е годы на одну из крестьянских общин пятидесятников снизошел Божий глас, велевший следовать ей в Китай. Сейчас в Кульдже проживает около 50 русских - практически все они члены общины, основанной в 20-е годы в Росси, - поправляет сестру Николай Лунев. - Правда, за долгие годы на чужбине наше вероучение изменилось - нас уже нельзя считать пятидесятниками, скорее всего, мы уникальная секта христиан, существующая лишь в Северо-западном Китае. Основные наши отличия: мы не здороваемся за руку, едим только из своей посуды, спим только на своем домашнем белье, не работаем в воскресенье".

Община живет замкнутой жизнью: ее члены не ходят в гости к соседям чужой веры, практически исключены смешанные браки. "Мы можем жениться на китаянках, только если они примут нашу веру", - говорят местные русские. Недопустимость брачных уз с не христианами стала серьезной проблемой: молодым русским парням просто уже не найти незамужних девушек той же веры.

Однако первые дети от матерей-китаянок уже появились в общине. "Я чистая русская и верую в Христа" - сказала мне убежденно маленькая девочка, по виду чистая китаянка.

Некоторая суровость образа жизни этих людей не сделала их угрюмыми. В жизни сектанты ведут себя естественно и совершенно светски, поэтому, общаясь с ними, ты совершенно забываешь о строгости их заповедей. Человек любой нации и веры, зашедший за ограду русского кладбища, будет встречен с уже забытым в современной России гостеприимством. И неважно, что еду вам подадут в особой "поганой" посуде - щедрость стола и радушие хозяев мгновенно избавят вас от мрачных раздумий.

Хотя бы раз в год, на месяц, местные русские выбираются на природу в горы. Мужчины охотятся и ловят рыбу. Женщины собирают ягоды. Летом же, по выходным дням, члены общины садятся на велосипеды (практически единственный вид транспорта в Китае) и отправляются на весь день купаться.

В жизни моих новых знакомцев достаточно причудливо отразились все перипетии современной истории Китая. В конце 40-х годов Иван Григорьевич Лунев участвовал в Восточно-Туркестанской войне. Если верить советской историографии, в середине 40-х годов на землях Восточного Туркестана (нынешняя СУАР) произошла революция турко-язычного населения (уйгуры, казахи, киргизы) против китайских колонизаторов. В 1944 году была создана Восточно-Туркестанская Республика (ВТР), просуществовавшая до 1949 года.

Однако у Ивана Григорьевича несколько другая версия: "Какая там революция?! В Восточном Туркестане воевала советская армия - ни одного уйгурина я в ней не видел! Уйгуры и казахи шли уже "вторым" эшелоном: грабили, убивали несчастных китайцев. Сталин создал советский плацдарм в Китае, а после прихода к власти своего союзника Мао созданную им же республику упразднил" (лидеров ВТР пригласили в СССР на переговоры и убили: была инсценирована авиакатастрофа. - И.Р.)

Особенно тяжело пришлось моим собеседникам в годы культурной революции. Все сектанты среднего поколения не учились в школе: "Мы не могли допустить, чтобы наши дети поклонялись идолам" Увы, оградиться от большой политики все-таки не удалось. Рассказывает семидесятилетняя мать двенадцати детей Нина Семеновна Зазулина: "В те годы по улицам Кульджи маршировали хунвейбины. Некоторым нашим они надевали на голову бумажные колпаки и водили по улицам, крича что-то о перевоспитании. Боже мой, я видела, как они "перевоспитывают" - привязывают человека к столбу и бьют по голове. Наши мужья убежали в горы. Я же осталась следить за могилами. Однажды слышу, поют "Интернационал" и громко стучат в ворота. Что мне оставалось делать - я открыла. Их было человек сто, все молодые, одетые во френчи-"маодзедунки". Они долго искали в моем доме "контрреволюционную" литературу, спрашивали, где муж - "агент империализма". Потом, так и не найдя ничего, под звуки марша ринулись сбивать кресты на кладбище".

"А вот мне самому пришлось пострадать за веру, отсидел шесть лет, - с улыбкой говорит Иван Григорьевич. - Надели на меня кандалы и отправили в трудовой лагерь, есть почти ничего не давали. Они все время говорили мне: "Поработай хоть раз в воскресенье, и мы тебя сразу отпустим". Потом они от меня все же отстали: "этого твердого сектанта не исправишь", и мне стало полегче".

Новая жизнь началась после смерти Мао Цзедуна. Русскую общину больше не трогали. А в последние годы она стала даже некой наглядной иллюстрацией бережного отношения властей к национальным меньшинствам. Александр Зазулин избран (а если точнее, назначен) депутатом Кульджинского горсовета. К христианским праздникам община получает подарки от властей, а на Рождество им устраивают роскошную елку в здании городской администрации.

Новая эпоха принесла еще одно важное изменение в жизнь местных русских. Город Кульджа сегодня заполнен "челноками" из СНГ. Впервые за многие годы китайские славяне смогли общаться с людьми из России. Появилась возможность ездить за границу - и уже почти вся местная русская молодежь побывала на своей "исторической родине".

"Поверьте, я говорю честно: сейчас мы довольны политикой китайских властей. В частную жизнь они теперь не вмешиваются, а таким людям, как мы, только этого и нужно. Если раньше меня могли посадить только за то, что я получил письмо из СССР, то сегодня - вот, пожалуйста - мы сидим с вами у меня и разговариваем. Я и сам могу приехать в Россию - были бы деньги. Сегодня мы уже не чувствуем себя настолько изолированными от своей родины, как раньше.

Как знать, может быть, Китай выбрал более разумный путь, чем Россия. Уровень жизни в последние годы растет стремительно. Китайцы очень трудолюбивы, единственная их беда - в нехватке земли. То, что они делают в тех условиях, в которых оказались, напоминает чудо. Я бывал в России и видел, как вы работаете, - в наших условиях Россия просто бы погибла", - рассуждает Николай Лунев.

Местные русские активно занялись бизнесом. Александр Зазулин открыл частный магазин и мастерскую по ремонту русских музыкальных инструментов. Луневы держат частную пекарню. У ее дверей я разговорился с американцем: "Все иностранцы покупают хлеб только у русских. Ведь недаром ваш народ славится трудолюбием и честностью". Мне оставалось лишь улыбнуться...

Осколки былого, "мамонты истории" - подобные эпитеты постоянно приходили на ум, когда я наблюдал за жизнью русской общины в Китае. "Особенность" моих знакомых проявлялась не только в старомодности оборотов их речи, литературности приводимых ими поговорок ("перебиваться с хлеба на квас" говорят они вместо современного "с хлеба на воду"), но и манере себя вести, в ярко выраженном чувстве собственного достоинства, удачно дополняемом доброжелательностью и искренним желанием помочь любому встреченному на их пути человеку.

"Как-то странновато у вас все в России. Люди живут хорошо, богато, а в туалет городской зайдешь - срамота. Злых много, хамоватых, а был у меня такой уж совсем смешной случай. Еду в автобусе, сижу - вдруг входит старичок. Я ему, конечно, уступаю место. Он отказывается. Я уговариваю его: "Садитесь, пожалуйста, дедушка". И вдруг он меня спрашивает: "А вы откуда?" Чтобы долго не объяснять что к чему, говорю: "Из Казахстана". А он громко так на весь автобус: "Вот видите, где еще осталась культура, - в Казахстане!". Да, не о такой России рассказывали мне дедушка с бабушкой!" - это из рассказа Александра Зазулина. "И я была у родственников в России. Живут они в деревне. Присмотрелась я - молодые русские девки, а печку затопить не могут! Да в китайской деревне они с голоду давно бы подохли!" - в сердцах добавляет Нина Семеновна Зазулина. "Да, в Россию возвратиться, конечно, хочется, но уж как-то боязно! Сколько лет прошло уж с тех пор, как наши предки в Китай бежали - другую совсем страну покидали! Россия изменилась, а мы прежние остались. Как говорится, "в чужой монастырь со своим уставом не лезь", - подытоживает разговор на правах старшего мужчины Иван Григорьевич Лунев.

Вот чем закончилась история русских беженцев в Кульдже. Когда я читала эту статью, мысленно я была там и видела те улицы, по которым катался Игорь в рикше, видела и кладбищенский забор с крестом над воротами и даже само кладбище, а вот о том, что там все еще живут русские, я не знала. Однако фамилии мне прозвучали знакомыми, так как еще при нас шел разговор о каких-то особенных пятидесятниках с такими фамилиями.

Погостив у наших, пришла пора расставаться, и мы по пути попали опять в Бризбен к родственникам мужа. Там в ту пору была какая-то выставка, в которой участвовал и Советский Союз в пору своей перестройки. Пошли мы посмотреть выставку. Подойдя к месту, где было расположено русское отделение, Ната со своей двоюродной сестрой разговорились с русским человеком, а когда к ним подошла я, и он узнал, что я мама Наты, то попросил обождать, а сам скрылся, сказав Нате: "Я твоей мамке подарок дам". Принес он выдутый из стекла русский самоварчик и дал мне. Я его потом осторожно везла домой, и до сих пор он в полной сохранности. Жаль, не знаю того человека ни имени и ни фамилии.

Такое отношение человека из Советского Союза меня очень удивило, поскольку раньше никому из нас не удавалось с приезжавшими оттуда даже разговаривать. Яркой наглядностью такой невозможности является случай происшедший со мной и моими русскими сослуживцами, когда я еще жила и работала в Мельбурне. В Австралию в те времена иногда приезжали советские артисты, циркачи, а нам там жившим русским очень хотелось их как-нибудь встретить и с ними поговорить. Однажды я со своими русскими сослуживцами в обеденный перерыв в небольшом магазинчике нечаянно встретили такую труппу, переговаривавшуюся между собой по-русски. Мы были очень рады натолкнуться на своих собратьев и сестер, но когда с ними заговорили по-русски, то они, "как в рот воды набрали" и даже прекратили разговор между собой, а мы, как оплеванные, повернулись и вышли из магазина.

Недели через две после нашего приезда домой к нам из Австралии приехал мой брат Коля с женой и дочерью. Решила я их свозить на Ниагарский водопад, до которого надо было ехать на автомобиле в одну сторону пять часов, и поэтому мы выехали из дома очень рано утром. Ехали мы с короткими остановками в специальных местах, где можно залить бензин, поесть, отдохнуть и узнать нужную информацию для путешественников. Величественный вид открылся перед нами, когда мы подошли к берегу реки Ниагары, откуда нам стал виден водопад и слышен шум падающей тяжелой воды, которая, ударяясь внизу о камни и разбиваясь в брызги, пенилась и бурлила. Очень высокий каменный уступ, через который она переваливала, был огромного размера и имел вид подковы, а вода сливалась во внутреннюю ее часть. С низу реки почти к самому основанию падающей и пенящейся воды постоянно подходили суда, полные народа. Предварительно купив билеты, и мы решили прокатиться на одном из них. Каждому входившему в судно выдавался дождевик, и судно, наполнившись пассажирами, двинулось по реке по направлению водопада. По мере приближения его к водопаду все больше начинали падать на нас дождевые капли, но не дождя, а разбивавшейся на мелкие капельки воды водопада, и в конце концов, вокруг судна все заволоклось брызгами и туманом. Судно нарочно приостановилось, делая вид, что наехало на мель, и постепенно развернувшись, полукругом пошло в обратную сторону, а через несколько минут вышло из-под той всегдашней непогоды. Люди с улыбающимися лицами и мокрой обувью начинали снимать свои мокрые дождевики с шапками. Затем мы прошли посмотреть магазины, где натолкнулись на предлагаемые билеты поехать на Канадскую сторону, и мы, купив их, поехали. После всего этого нам надо было торопиться в обратный путь, и приехали домой уж поздней ночью.

Подходил назначенный день торжества Тысячелетия крещения Руси, к которому я заказала места для ночлега для нас двоих и для наших гостей. Перед самым днем торжества, которое должно было быть не далеко от Лейквуда, в котором тогда проходил молодежный съезд, и где были наши две молоденькие, мы выехали пораньше с тем, чтобы с ними там встретиться. Встретившись с ними, мы отправились в Храм-Памятник святого Владимира, где должно было произойти торжество.

Все было готово. Около храма была приготовлена большая стоянка для автомобилей, которая вскоре заполнилась, а народ виднелся всюду. Церковь стояла на горке, так что ее хорошо было видно издалека, а к ней вело множество широких ступенек, по которым поднимался народ. В связи с тем, что храм не очень большого размера, то во время богослужений его превратили в алтарь, а многочисленный народ стоял вокруг храма. Хор поместился в храме и пел прекрасно как на вечерне, так и на литургии под управлением молодого регента Пети Фекулы. По громкоговорителям все богослужение с возгласами и пением передавалось вокруг храма, и слышно было его на далеком расстоянии. На богослужениях, кроме митрополита, участвовало много архиереев, епископов, священников и диаконов, не говоря уж о том, сколько там было иподиаконов и прислужников. Погода содействовала торжеству, день был приятный, но жаркий. В конце литургии крестным ходом с хоругвями и иконами, среди которых была и Мироточивая Божией Матери, священнослужители пошли к озеру с молебствием, а весь народ тянулся позади. После окончания богослужения все духовенство с большой частью народа прошли за накрытые столы на свежем воздухе под большим, специально для этого приготовленным брезентовым шатром, где и разделили праздничную трапезу.

Уехали наши гости, и мы опять остались одни, а через пять месяцев после того, как мы были в Австралии, я получила телефонный звонок от наших: мне сообщили, что папа умер. Закончился еще один путь русского скитальца, а как он, еще живя в Китае, ждал, что власть вот-вот сменится, и он поедет к себе домой, в Россию, и не дождался. А подданства как он, так и мама никакого другого не приняли, считая себя подданными старой России, хотя, живя в Австралии, папа уже не мечтал о возвращении домой, видя свой дом разоренным и в беспросветной тьме. Помнится мне, как он, после того как мы приехали в Австралию, купил книгу в двух томах "Новомученики Российские" и в первую очередь стал искать сведения о своем Российском архиерее а, нашедши, тихим голосом сказал: "Убит". На папины похороны мы не поехали, поскольку я уже использовала свой годовой отпуск, да и не так-то просто проехать половину полушария земли. Я предпочла его видеть еще живого.

Торжество Тысячелетия Руси было отмечено и в нашем приходе. За тот год прихожанами был приготовлен мраморный памятник с изображением на нем святого князя Владимира с высеченными словами и датами тысячелетия. Когда памятник был готов, его установили на церковном дворе при входе в церковь.

Прожили мы в маленьком домишке пять лет и решили его продать, а купить дом большего размера. Долго мы присматривались к продававшимся в то время домам, но подходящего как-то не попадало, а однажды мы нечаянно попали в запущенный старый дом, который совсем не думали покупать, но лишь из любопытства почему-то решили пройти по нему и его посмотреть. Прошли по комнатам, посмотрели и ушли, а дома я Нате вдруг сказала: "Ната, как ни странно, а тот дом, что мы ходили смотреть, мне понравился". "Мне тоже", - ответила Ната. Тогда мы попробовали за него поторговаться и все гладко подошло к тому, что мы его купили. Я с самого начала решила, что большую работу по ремонту - поставить новую кухню и кое-что другое - отдам подрядчикам, а всякую мелкую будем делать сами. Дом состоял из двух этажей: на первом находились гостиная с прилегающей к ней небольшой комнатой, столовая, кухня и туалет, а на верху три спальни с большими шкафами в стенах, и ванной комнатой с туалетом. Все стены на нижнем этаже были отделаны некрасивыми панелями, и поэтому я решила их снять. Снимая панели, надо было снимать и дерево вокруг оконных рам, в то время как стены от гвоздей оказались побитыми, а местами они высыпались, образуя большие отверстия. Снимать панели было моей работой, во время которой, к моей неожиданности, я обнаружила, что под ними вместо двух дверных проходов в гостиную оказались две роскошные арки. Трудно себе представить в каком состоянии оказался дом после того, как все панели были сняты. Чтобы панели нам не мешали, мы их сразу же выносили в наш большой гараж, но зато все доски, которым предстояло пойти на свои места, с торчащими из них гвоздями, бросались в кучу. Доски были с трещинами и дырами, но мы, прибив их на место, как и стены, замазывали, ровняли и зачищали до тех пор, пока поверхность не становилась ровненькой. Рассказывается очень быстро, а делать все это заняло у нас очень много времени. Потолок в гостиной и столовой был обит красивыми квадратиками, которые от старости местами отвисли и еле держались. Я решила тот потолок спасти, привинтив квадратики к потолку шурупами, а затем все трещины и поломы замазать и закрасить. Позже людям так нравился потолок, что они спрашивали, где мы покупали такие красивые квадратики. В кухне, в ванной и в нижней туалетной комнате подрядчик поставил шкафы, а замазка стен осталась ожидать своей очереди, что мы потом делали сами. Вообще работы было очень много, а времени мало. Каждый день после службы я приезжала в тот дом и работала до десяти часов вечера, после чего уезжала домой, а утром вставала без пятнадцати шесть, так как работу начинала в семь часов утра. Питалась почти каждый день колбасой, да помидорами с хлебом, так как домой после работы не заезжала и ничего не готовила. Так наш ремонт шел все лето, а в октябре наш маленький дом продался, и мы должны были из него выехать. Кое-как успели постлать ковры в своем новом доме и в него въехать, несмотря на то, что ремонт кухни, ванной комнаты с туалетами не был закончен. Сколько пыли и грязи было в доме во время ремонта! Мне казалось, что от них мы никогда не сможем избавиться, но когда все вымыли и застлали все полы, то никакой пыли, ни грязи не стало, и внутри дом получился как новый. Дом оказался уютным, что не раз высказывалось посетителями в выражениях: "Какой уютный дом!" или "Как у вас уютно!". Дворик позади дома я заказала обнести забором из дощечек, и там у меня был небольшой огород, в котором росли помидоры, огурцы, чеснок, зеленый лук, укроп. Позади дома мне пристроили открытую веранду и залили асфальтом дорожку в гараж. Поскольку перед фасадом земля была неровной, то мы сами ее перекопали и разровняли, засеяв травой. Вообще навели полный порядок как в доме, так и вокруг его.

Мне хочется упомянуть, что мне приходилось работать не только молотком, но и пилой, и дрелью, не говоря уж об отвертках и щипцах. Установивший нам кухню подрядчик, у меня однажды спросил: "Где ты всему этому научилась? У тебя все получается так хорошо". И действительно, не могла же я всего этого знать, не учившись. А научилась я всем приемам таким образом: во-первых, в моей памяти многое осталось с детства, когда я наблюдала за папиной работой, а во-вторых, мне очень помогла одна американская книжка, к которой мне пришлось неоднократно прибегнуть. Когда-то еще в Сан-Франциско в магазине я увидела на продаже дешевые книги, среди которых заметила заголовок "Как ремонтировать старый дом". Я ее купила за один доллар, и она у меня лежала до времени, когда и пригодилась. По ней я научилась как обращаться со старыми стенами дома и подвала. А в нашем подвале мы работали на следующее лето, после чего он стал чистым, подкрашенным, с шкафами из старой кухни и полками для моих маринадов и варенья. Поскольку дома всегда много дел обыденных, то такой долгий ремонт, в конце концов, мне надоел, и последнее я доделывала с нетерпением. Но то, что было задумано, надо было докончить, а надумано было многое. Так, заметив что кое-где можно было устроить между стен шкафы с полками, я решила их сделать, купив для них готовые или уже существовавшие дверки. Потом я приносила в дом доски, размеряла, пилила и строила, в конце работы каждый вечер подметала, а на завтра опять сорила. А когда мы разложили по местам свои вещи, оказалось, что у нас не хватило места для книг, то я решила сделать для них полки, которые потом очень хорошо нам послужили. В конце концов, все было сделано, чему с трудом верилось, и мне можно было свободно вздохнуть. Но этим домашняя работа не закончилась, поскольку дом всегда требует ухода: то надо косить траву, для чего мне пришлось купить косилку, то подрезать деревья, то сажать, полоть и поливать огород, а осенью собирать опавшие листья и зимой сгребать снег с тротуаров около дома, с въезда и у себя во дворе. Поскольку Ната училась, она не всегда могла мне помогать, да и я уже так привыкла все делать самой.

С давних пор у меня было желание поехать в Россию, чтобы посмотреть ее и встретиться с кое-какими родственниками, особенно с теми, что выехали из Китая. Такое время настало в 1992 году, когда я собралась и поехала, хотя не раз слышала высказывания с предостережениями, что туда ехать опасно. Меня заранее предупредили, что там надо одеваться попроще, чтобы не обращать на себя внимание и не вызывать подозрение, что я иностранка. Я это постаралась исполнить, одевшись попроще, а чтобы себя нечаянно не выдать, я решила без нужды с людьми не говорить. Попав на аэродром Шереметьево в Москве, мне бросился в глаза очень низкий потолок здания, сделанный из каких-то металлических отрезков труб, отчего он мне показался настолько толстым и тяжелым, что, казалось, психологически давил на людей, в том числе и на меня. Когда же я вышла из здания на улицу, то предо мной предстала огромная толпа народа прямо у выхода, причем, в той гуще людей, без всякого стеснения, мужчины, разговаривая, плевали прямо себе под ноги. Это мое первое впечатление, хочу ли я или не хочу, но оно всегда встает в моей памяти при воспоминании аэродрома Шереметьево.

На том же самолете прилетел один мой знакомый, которого встретили его родственники, и они, усадив меня в свой автомобиль, повезли к себе, а дорогой рассказывали о встречавшихся на пути более известных зданиях и вообще о городе. По широкой дороге от аэродрома движение шло в обе стороны, причем, вся дорога была разделена линиями так, что в одну сторону шло пять рядов машин. По сторонам ее постоянно были видны различные объявления, но не на русском языке, а на английском, что на меня произвело неприятное впечатление. По нашем приезде меня угостили, положили мне в мешочек еды, так как я в тот же день под вечер вылетала в Алма-Ату, а я сама взять себе еды из дома даже не додумалась, так как от этого уже отвыкла. Своим гостеприимством меня мои новые знакомые удивили и удивили своей заботливостью. Они же увезли меня в аэродром Домодедово и проводили до самых ворот посадки. Когда мы только вошли в здание аэропорта, то открывшаяся передо мной картина меня отбросила в мое прошлое, и я вспомнила г. Урумчи, когда мы были там на вокзале. Люди со своими пожитками ютились прямо на цементном полу, пристроившись кто как может, а многие из них просто уселись на пол, подвернув под себя ноги. Такое же зрелище можно было видеть в Китае где угодно, куда попадали наши народности: уйгуры, казахи, киргизы и калмыки. Встали мы в очередь, но вскоре узнали, что иностранцы пропускаются где-то в другом месте. Прошла я проверочный пункт, и попала в самолет, который потом очень долго пополнялся людьми. В полете, как и в каждом самолете, стюардессы стали беспокоиться о выдаче пассажирам еды и я почувствовала вкусный и вызывающий аппетит запах курицы. Когда летела в Москву, ночью в самолете спать совсем не могла, а днем тоже у меня не было никакой возможности отдохнуть, что для меня не является чем-то новым, но только от этого ли или от чего другого, у меня тогда совсем не было аппетита. Когда же потянулся тот необыкновенный запах курицы, то мне захотелось ее попробовать, а потом и пальчики облизала, настолько курочка оказалась вкусной, какой я уже давно не ела. Главное то, что мясо было не только вкусным, но оно было, если можно так выразиться, ароматно-вкусным, чего нет у мяса на Западе.

Вот я и в Алма-Ате. Не раз я слыхала, что во всех новообразовавшихся государствах бывшего Советского Союза иностранцам надо быть очень осторожными по той причине, что было немало случаев кражи чемоданов и даже убийств людей, ехавших из-за границы навестить своих родственников. Мне также советовали, одевшись попроще, никому не говорить, что я приехала из-за границы. По этой причине еще из дома я написала родственникам письмо, в котором предупредила, что я приезжаю, указала дату моего приезда и просила их встретить меня на Алма-Атинском аэродроме. Из Москвы помогавшие мне люди тоже пробовали им позвонить, но дозвониться не могли, поскольку телефонная связь с тем городом, где они жили, была в те дни прерванной. Однако после моего отъезда они все-таки послали телеграмму, и поэтому я ожидала, что кто-нибудь меня непременно встретит. А у моих родственников произошла путаница с получением моих писем. Когда-то я им написала, что я не смогу приехать, но это было так давно, что я о нем уж и забыла, а они это письмо получили последним и успокоились. Часа в три утра вдруг приходит им телеграмма, извещающая, что я приезжаю в шесть часов утра в Алма-Ату, тогда как они жили в Талды-Кургане, который отстоит от Алма-Аты на расстоянии трехчасовой езды на автомобиле. Они быстро собрались, сели в машину и покатили на Алма-Атинский аэродром. Между тем, выйдя из самолета, я двинулась за всей движущейся толпой, так как никакого объявления не было, что иностранцы должны пройти в другую часть аэродрома, чтобы там получить свой багаж. Пришла я к месту получения багажа, где остановилась вся толпа и жду, когда появятся мои чемоданы, которые все не появлялись. Причем, я заметила, что все вертевшиеся на линии чемоданы почему-то были обвернутыми в белую бумагу и не могла разобраться: таковыми ли они сдавались, или их обвернули во время пути. Как бы то ни было, вертевшиеся чемоданы люди разбирали и с ними уходили, а я стояла и не могла сообразить, что происходит. Встречавших меня, как мне казалось, не было, и я, оставшаяся одна иностранка, которой накрепко было запрещено об этом говорить, не знала, что делать. Ко мне все приставал один таксист с предложением подвезти, на что я ему отвечала, что меня встречают, но он не унимался, отходил на минутку и вновь подходил со словами:

- Где же ваши встречающие? Вот я уеду, и вы останетесь одна, кто тогда вас повезет?

У меня и без него этот вопрос на уме вертелся, а тут, к тому же, как нарочно, моего багажа так и не оказалось, и я решила подойти к стоявшему там служащему, подавая квитанцию. Посмотрел он мою бумажку и говорит: "Да вы не на том месте ждете, идите туда", - и он указал рукой куда мне идти, а подошедший к тому времени таксист услыхал, что мой багаж находился на другом месте, куда идут только багажи иностранцев. Он мне ничего на это не сказал, но предложил свою помощь принести для меня чемоданы. Я в тот момент не знала, что думать и что предпринять, а в голове одна мысль сменялась другой: "Меня не встретили, теперь остается положиться только на себя и на волю Божию. Если им звонить, дозвонюсь ли? Из Москвы ведь не дозвонились. А телеграмма? Кто знает, получили ли они телеграмму? И доходят ли они вообще здесь? А мой багаж? Ведь я не могу носить два больших чемодана да свою сумку с собой. Как же я пойду к телефону, чтобы позвонить? И где я его найду?". Ко всему этому еще и небо было все затянуто тучами, и дождь лил как из ведра. Вообще за минуту времени мне пришлось решить как поступить, и я решила поехать с этим неугомонным таксистом на автобусную станцию, а там пересесть на автобус, идущий в Талды-Курган. Усадил он меня в свое такси, и мы поехали. Едем мы, а у меня ползут всякие мысли: "Вот и попалась. Что же теперь со мной будет? Ведь он со мной может что угодно сделать. Прибьет меня где-нибудь, и никто не будет знать. Может быть, у него уже есть готовая ловушка, и он меня везет туда." Мне казалось, что мы ехали уже вечность, а он все едет и едет. Не вытерпела я и его спросила:

- А автобусная станция находится далеко от аэродрома?

- Да, далековато, на другой стороне города, а вы куда на автобусе хотите ехать?

- В Талды-Курган.

- Я сам-то не смогу, но у меня есть человек, который смог бы вас увезти в Талды-Курган за пятнадцать тысяч рублей. Если вы будете согласны, то вот приедем на автобусную станцию, и я посмотрю, если тот человек там. А не то, что ж вы будете на автобусе мучиться пять часов, когда мой друг довезет вас за три и подвезет к самому дому.

А я сижу и думаю: "Как знать, кто ты и кто тот человек, которого ты предлагаешь? Но я еще посмотрю, привезет ли он меня на автобусную станцию? Если привезет, то, возможно и соглашусь, чтобы тот, другой, отвез меня в Талды-Курган, а не то, действительно, мне надо будет ехать на автобусе, а потом как же я двинусь со станции? Брать на станции такси, иначе не доберусь до родственников. А будут ли там такси? Может быть, у них тут вообще с такси бывают затруднения? Звонить своим? Опять та же проблема, как я двинусь со своим грузом? А такси мне будет стоить пятнадцать тысяч, то есть пятнадцать долларов. Это не плохо, зато он меня довезет до ворот" Пока я рассуждала сама с собой, мы приехали на станцию, и таксист опять спрашивает:

- Ну что решили? Идти мне и искать ли человека, или вы будете здесь вылезать?

Я решила его спросить, хотя и знала, что надеяться на ответ было бессмысленно:

- А хороший ли тот человек, которого вы предлагаете, и можно ли на него надеяться?

- Да, он хороший и надежный человек.

- Ну тогда идите и ищите его.

Побежал он по дождю на станцию, оставив меня в машине, а через некоторое время они явились оба. Переложили мои вещи в другую машину, пересела я, и мы поехали. Новый таксист с каким-то акцентом мне напомнил, что дорога будет стоить пятнадцать тысяч рублей, и поняла ли я правильно? Я подтвердила, но много говорить с ним не стала, так как боялась себя выдать. А мой таксист нет-нет, да и заговорит, вначале просто о каких-нибудь пустяках, а потом вдруг прямо спросил, не из ФРГ ли я. Я никогда раньше не слыхала такого сокращения и поэтому, не поняв его, спросила: "А что такое ФРГ?" Он мне объяснил, что так сокращенно называется Германия. Мои опасения и без того меня не оставляли, а тут он меня, как водой облил. Думаю: "Ах, он узнал, что я иностранка?", но не показывая своего беспокойства, я ему ответила, что из Москвы, на что он ничего не сказал, и мы молча продолжали ехать дальше. Я все воображала страшные картины: "Кто знает, что меня ожидает впереди. Вот мы едем холмистыми степями, которым конца и края не видать, и нигде нет ни души. Что ему стоит заехать куда-нибудь за холмик, прибить меня и свободен, как птица. Кто будет знать, где я и что со мной?" Мне вспомнилось, как брат Коля рассказывал, что когда их вез таксист по Нью-Йорку, как они боялись, наслышавшись до этого о всяких приключениях, там происходящих. А когда таксист завез в грязный район города, то они совсем решили, что оказались жертвой таксиста. Что-то вроде этого случилось и с нашими родственниками, приехавшими из Казахстана в австралийский город Мельбурн. По какой-то ошибке их на аэродроме никто не встретил, и они без языка, не зная что делать, решили сесть в такси, показав таксисту адрес родственников, живших от аэродрома на противоположной стороне Мельбурна. Таксист их повез, но так как по площади Мельбурн очень большой город, и чтобы его пересечь, нужно чуть ли не два часа, поэтому гости из Казахстана не на шутку перепугались, думая что им пришел конец. Так вот и я сидела и молила Бога, чтобы он меня не оставил без своей помощи. Через некоторое время таксист опять спросил у меня что-то о Германии, на что я ему опять ответила, что я не из Германии. Он посидел, подумал и говорит мне:

- А тот таксист, который вас подвез к станции, мне сказал, что вы из Германии.

Ну, думаю, я попалась. Тот-то видел, что мой багаж был там, куда увозят только багажи иностранцев, но, несмотря на это, я вновь повторила, что я не из Германии. Он опять успокоился на некоторое время, но только я ему показалась, думаю, загадочным человеком. Мы говорили о пустяках, а я все всматривалась, не будет ли где-нибудь надписи на дороге куда она идет, но никаких надписей я так и не увидела, а мы все ехали по тянувшейся дороге среди зеленой степи. Часто в русской литературе упоминаются степи, о которых я читала всюду, но видеть ее мне в своей жизни еще не приходилось, а в тот раз у меня оказалась возможность посмотреть русскую степь, и мне вспомнились поэтические ее характеристики в нашей литературе. Размышляя, я думала: "Так вот она какая наша степь необъятная. Нигде ни одного деревца, но зеленые холмики и холмики, как волнистое море". Перед нами дорога шла хорошая, асфальтированная, что было приятно видеть и приятно было по ней ехать, но она была совершенно безлюдной и за весь наш путь не встретилась нам ни одна машина. Иногда, но очень редко, в стороне появлялись какие-то невысокие строения, о которых таксист мне говорил, что это колхозы, а иногда мы проезжали стоявшие у дороги холодные, непонятной формы сооружения с плакатами, которые проезжающим напоминали - какая у них счастливая жизнь, ради кого они так счастливы, и кому должны возносить свою благодарность. А мой таксист так и не унялся, видимо ему уж очень хотелось мне доказать, что он знает, что я не российская, и на этот раз уже с нетерпением мне говорит:

- Понапрасну вы стараетесь скрыть, что вы приехали из-за границы. Ведь я же знаю это. Вы боитесь меня, а я боюсь своих пассажиров. Вы думаете, что я повез бы вас в Талды-Курган, если бы вы были мужчиной? Не только таксисты пассажиров бьют, но и пассажиры бьют таксистов. Вы думаете, что я где-нибудь вас прибью и заберу ваши дорогие подарки?

У меня от последних слов мурашки забегали, а ему ответила:

- Никаких дорогих подарков у меня нет, а просто в доме собрала ненужные вещи и везу их, - а то, что я приехала из Америки сказать я все-таки побоялась, сказала, что приехала из Австралии.

Он поинтересовался жизнью в Австралии, на что я ему ответила, что хуже, чем в Америке, даже если большой разницы на самом деле не чувствуется. Потом я ему объяснила, что выросла в китайском городе Кульджа, на что он мне сказал:

- Хотите поехать в Кульджу? Я вас свожу. Сейчас свободно можно туда ездить.

Если бы было у меня больше времени, я бы, наверно, решила съездить и в Кульджу, но у меня его было мало, поэтому от его предложения отказалась.

В одном месте мой таксист остановился, чтобы налить бензина в свои баки, которые каждый шофер возил в своем багажнике, поскольку бензинок3 по дорогам не было. Вышел мой таксист, открыл багажник, и мне было не видно, что он там с другим человеком делает. У меня вновь понеслись мысли: "Неизвестно, что это за люди? Может быть, они уж знают друг друга и вместе работают и уж вынимают мои сумки и чемоданы из багажника." Мне так и хотелось выйти и посмотреть, что они делают, но сдержалась, так как знала, что если даже и увижу их криминальные действия, то мне это ничуть не поможет. Ничего не случилось, таксист действительно оказался порядочным человеком. Он был не то азербайджанцем, не то афганцем, теперь уже я это не помню. Еще он мне говорил, что его сыновья получили высшее образование, и у них хорошие профессии.

Привез он меня в Талды-Курган, а где находится улица, на которую нам надо было попасть, не знал, так он спросил шедшего по улице человека, который ему и ответил:

- Я как раз иду на ту улицу, если меня подвезешь, я ее тебе покажу.

Посадил его мой таксист, и мы вскоре приехали на нужную улицу, но номера дома мы никак не могли найти. Попали мы в место, где номера были очень близкими к тому, что мы искали, но нужного номера нигде не было, то есть шел какой-то странный порядок номеров, и мы не могли сообразить, где же тот номер, что мы искали? Несмотря на то, что мы спрашивали у живших там людей, никто нам в этом помочь не мог, а в одном доме я попросилась позвонить по их телефону, и меня впустили, хотя и очень неохотно, но набранный мной номер так и не прошел, и я не дозвонилась. Улица, на которой мы были, в одном месте была так перерыта, что на ее средине зияла огромнейшая ямина, и мы решили объехать по другой улице на другую ее сторону. Попав опять на ту улицу, но с другой стороны, мы сразу же наткнулись на дом с нужным номером, а когда у появившегося у ворот мальчика я спросила его фамилию, то он меня просто огорошил, назвав мою девичью. Мне было странно слышать такую родственную мне фамилию от не существовавшего для меня мальчика, жившего где-то так далеко, совсем в другой и не знакомой мне стране. Было странно представить, то, что в то время как я моему дедушке была внучкой, тот мальчик был ему правнуком. Он мне указал, как пройти к моей двоюродной сестре, с которой мы расстались еще в Кульдже. Это была та сестра, которая нас угощала чаем из кипевшего самовара, когда мы, еще детьми, заходили к ней. Через некоторое время после нашей встречи приехали ее брат с ее сыном - моим ровесником, съездившими в Алма-Ату впустую. Оказалось, что они приехали на аэродром, когда я уже уехала, походили вокруг, поискали и вернулись.

В первый вечер по моем приезде сестра накрыла стол, и съехались ее, то есть и мои родственники. Это были мои двоюродные сестры и братья с семьями и сестра нашего зятя Настенька с мужем, что была в Китае и уехала на "родину" из Суйдуна. Рассталась я со своими двоюродными, когда мы были еще детьми, а встретились уж папами и мамами, а как один из них выразился, когда уж головы некоторых мужчин стали "босиком".

Так как я летела две ночи подряд и не могла спать, то в ту ночь спала очень крепко, а на следующий день проснулась в двенадцать часов дня. На улице небо оказалось голубым, и ярко сияло чистое солнце. Умывшись из умывальника на дворе, я прошла в летнюю кухню, которая от дома отстояла в стороне, где моя сестра уже меня ждала. В тот день нам предстояло быть в гостях у сестры нашего зятя Настеньки.

Когда с таксистом я ходила и искала дом, то мне с трудом верилось, что улица в таком большом городе, как Талды-Курган, могла быть такой узкой, не асфальтированной и не ровной с лужами воды посередине. Все заборчики были низкими, неприглядными, а сбиты они были из разнообразных и разноцветных кусочков. Мне потом рассказывали, что все те заборчики строились и поддерживались материалом, который был добыт, хорошо если легальным способом, что менее вероятно, но обычно тем, "кто что стащит". Поэтому каждый из них был настолько уникальным, что два одинаковых заборчика увидеть просто было невозможно. Дворики, правда, были большими, на которых росли свои садики и огороды. У всех, где я была, во дворах были сараи и в них свиньи и куры. Дома внутри оказались не плохими, но безусловно, у одних они были лучше, а у других хуже. Они состояли из нескольких комнат, одной из которых являлась хорошо убранная гостиная с диваном, а иногда и с креслом. На окнах красиво висели занавески, но комнаты все еще белились известкой, а не красились. Холодная вода, не у всех, была проведена в дом через резиновый шланг примитивным образом, однако у некоторых я видела на дворе только колодцы. Горячей воды совсем не было, но были баки, стоявшие в ванной комнате, которые, когда требовалось, нагревались отдельно дровами. В ванной комнате стояла обыкновенная ванна на ножках, а умывальника с раковиной не было, как и не было туалета. Вероятно, на зиму заносился в дом тот умывальник с помойным тазом, что в летнее время стоял на дворе, вода в который наливалась ручным способом. Туалет, по старинке, был на дворе, причем без глубоких углублений в земле, как у нас было в Китае, но в Алма-Ате, где мне пришлось ночевать, туалет был с глубокой ямой. Летние кухни представляли из себя полукухню-полукладовую и были совершенно без удобств, но у людей были газовые печки, а также и холодильники, а были ли они у всех, не знаю. Здесь я привожу не статистические цифры, но то, что мне пришлось увидеть даже в больших и хороших домах.

В городе кое-где стояли "пятиэтажки", как их там люди называли, это хрущевские дешевые, неприглядные снаружи дома, в которых находились тесные квартиры с минимальными удобствами: кухней, горячей водой, ванной комнатой и туалетом. Летом в больших зданиях как там, так и в других частях России, горячая вода отключалась, и народ должен был пользоваться холодной водой.

С родственниками я ездила в продуктовые магазины, в которых на полках стояло несколько стеклянных банок с маринованными овощами и больше ничего. Но в некоторых из них нам удалось застать в очень ограниченном количестве молоко в бутылках и сахар, причем сахар выдавался, только если у человека был для этого купон. Подойдя к продавщице - казашке, я спросила, можно ли мне как иностранке купить сахар без купона, на что последовал отрицательный ответ. Молоко зачастую было уже прокисшим, а чтобы его получить люди утром вставали еще в потемках и шли в очередь. Все это мне напомнило китайские кооперативы, совсем не похожие на какие-либо магазины. Та же беспорядочность, продуктов в минимальном количестве, грубость, никакого уюта, а главное, бесконечная очередь: не столько продуктов, сколько людей. Такие магазины, если их можно назвать магазинами, на такое количество населения были очень редки, и трудно себе представить, как они могли обслуживать людей, если даже были бы набиты продуктами, но я уверена, что продуктов там много никогда не бывало, и так обслуживали народ десятилетиями.

Хотела или нет, но я чувствовала, что попала в прошлое, советское, в такое, что сама испытала в Китае, и передо мной пронеслись картины еще более прошлого времени, когда продавцы с наполненными полками подзывали к себе покупателей, чтобы они уж если не купить, то хоть посмотрели бы его продукт, а покупатели, не останавливаясь, шли и смотрели по их выбору то, что им нравилось. Тогда об очередях люди даже не могли себе представить, их просто не могло быть, а если была очередь, то только разве чтобы попасть на подходивший к берегу через реку Или паром, да вечерами перед праздниками в банях, и это все.

К моему большому изумлению, все продавщицы были казашками, тогда как покупатели почти все были русскими. Этот вопрос меня мучил, но я никого не спрашивала почему так, и при всем этом я видела, как подходили женщины и умоляли продавщиц уступить ей то или иное. Если дословно показать проходившую сцену, то она была таковой:

- Девушка, а можно мне молока?

- Нет, - отвечает продавщица.

- Мне только одну, девушка! Пожалуйста!", - не унималась женщина.

- Нет ни одной, то молоко не для продажи".

- Ну пожалуйста, девушка!

- Да нет же, я уже сказала!

Отходит женщина, не получив молока, причем, как я заметила, на лицах отходивших женщин не видно было ни досады, ни злости, что меня очень удивило, а они принимали все как есть, вероятно, это уж вросло в их жизнь, и люди к этому привыкли.

Попала я в магазин, где продавалась всякая утварь, в узком смысле этого слова, и сельскохозяйственные орудия труда. Прошла я по рядам и увидела русский топор, который в переводе на американские деньги стоил тридцать пять центов. Я заинтересовалась им и решила его купить, не потому, что он мне был нужен, а просто потому что ничего другого, что бы я могла купить, вообще в магазинах не было. Затем, попав на какой-то почти пустой базар, я увидела жаренные на масле пирожки и решила их купить для пробы. Ничего подобного не ожидала. Они оказались настолько невкусными, что было трудно их есть, и я не могла сообразить, как можно что-то так невкусно приготовить? Простое поджаренное на масле тесто и то бывает очень вкусным, а тут пирожки! Тогда я вспомнила мясные уйгурские пирожки, что продавались в Кульдже до коммунизма. Какими они были вкусными! Вероятно, за период коммунизма люди разучились вкусно печь и готовить, а другого ответа на это я не могла придумать. А когда я с сестрой зашла в туалет, то он меня просто ошеломил. Я уж совсем позабыла, что такое может быть. На полу были просто наложены доски с множеством отверстий и никаких загородок. Невольно мне тогда пришла мысль: "Сколько Ната потеряла, не посмотрев этого". Ей ведь даже во сне такое присниться не может, а тут реальная жизнь просвещенного столетия. Даже я, испытавшая такую жизнь в прошлом, себя почувствовала не на месте. А если вспомнить Китай, нашу школу, то там все-таки хоть одно отделение закрытое да бывало, а тут, ничего. Мне не хотелось верить, что наши русские настолько ли забитые жизнью или по какой другой причине не могут устроить для себя простых, обыденных удобств. Или это отсечение бюрократических начал? Война против всякого приличия? Что же еще другое? Вышла я оттуда, и меня разобрал смех. "Да, - подумала я - в полном смысле слова "общественная".

Потом мы проехали на кладбище, где был похоронен муж сестры, над могилой которого стоит крест, как полагается, что было очень приятно видеть в то время, как тут же неподалеку стояли роскошные памятники с пятиконечными звездами. Смотришь и не понимаешь, что бы это значило? Крест и звезда. Крест - символ Христа. Победа жизни над смертью. Что же такое звезда? Значит тоже символ? Чего же? Во что те люди веруют или веровали, что по их смерти им ставятся звезды? Ведь это говорит о их какой-то вере? Мы знаем, в мире существуют две силы: Божия и сатанинская - добро и зло. Мы, христиане, веруем в Бога, что есть добро. Если они не веруют в Бога с таким воинственным протестом, значит они на стороне сатаны и символ их есть символ сатаны. Как страшно! Сами для себя люди избрали не добро, но зло. Неприятно находиться между такими могилами. Веет от них каким-то неприятным холодом.

После кладбища мы проехали на русскую частную ферму. Ферма оказалась настоящей, отчего было душе радостно. Ходили за изгородью здоровые розоватые свиньи со своим хрюканьем, но хозяин очень жаловался на всякого рода притеснения со стороны властей. Он говорил, что не дают развернуться, и при таких условиях просто невозможно работать. Мне было его жаль и очень хотелось, чтобы он смог выдержать и провести в жизнь такое начинание, как частная ферма.

Через два дня после моего приезда мы на автомобиле брата поехали в город Сарканд на мамину родину, о которой так много хорошего и страшного рассказывала мама. Это был город постоянных воспоминаний, которые, как нить подкрепления или живительная нить, подкрепляющая саму жизнь, тянулась рядом с моими родителями, особенно с мамой. Папа часто вспоминал и Сибирь, где не росли помидоры, и еще другие места, а для мамы Сарканд был из родин родина. Так вот в этот заветный Сарканд мы и поехали. По дороге ничего интересного не было, разве только кое-где поселения казахов и на горах их кладбища. Наконец вдали на юго-востоке показались растянувшиеся синие горы, загнувшиеся с южной стороны на восток. К ним мы и направились. Город Сарканд оказался расположенным у самого подножия восточных склонов тех гор, тогда как с другой стороны города простиралась равнина. Когда мы въехали в город, я обратила внимание на уличные дороги, которые были сухими, но с глубокими ямами и, конечно, неасфальтированными. У меня в голове мелькнул вопрос: "Почему наши неасфальтированные дороги в Кульдже были летом ровными, и никаких ям на них не было, а тут везде ямы?" - но до ответа так и не додумалась. С помощью людей нашли мы дом моей двоюродной сестры - дочери той самой маминой сестры, которую она в военное время носила на своей спине. С этими родственниками я никогда не встречалась, но переписывалась, и вот тут произошла наша первая встреча. Сестра тут же позвонила своей другой сестре на работу, и та тоже вскоре пришла, чтобы встретиться. Пошли мы все вместе пешком по городу и вскоре оказались около речки, о которой я тоже не раз слыхала от мамы. Дорога по-над речкой оказалась асфальтированной, вероятно как раз это и была та дорога, по которой, по маминым воспоминаниям, мой дядя Алеша прокатил на кошевке девочек. С высокими берегами речка оказалась быстрой, с каменистым дном и с разбросанными по ней большими камнями, что говорило о том, что она временами бывала полноводной и бурной. Речка мне очень понравилась, и я от ее красоты просто радовалась и летала, а спустившись вниз, играла ее чистой, быстро несшейся и сверкавшей на солнышке водой, напоминавшей наши кульджинские реки. Берега ее до самой воды были травянистыми, на которых росли и разные деревья. Не хотелось мне оттуда уходить, но надо было идти дальше, и мы, вновь поднявшись на верх берега, по хорошему мосту перешли на другой берег и вскоре оказались у места, где раньше стояла землянка бабушки - маминой мамы, которую она построила с работниками после того, как их старый дом сгорел. В той землянке она прожила до самой своей смерти, после чего землянка была снесена, и на ее месте оказался просто заросший пустырь, в окружении которого никаких домов не было.

Писала мне в письме моя двоюродная сестра: "Бывало бабушка выйдет из дома, сядет под навесом и там долго сидит, о чем-то думая, наверно о своей дочери Шуре". Ей было о чем думать: мать и одну дочь зарезали в ее доме, сына убили на войне, а одна дочь где-то скитается. А вот что мне сообщила о бабушке внучка четвертой ее дочери, с которой я еще не встретилась: "Баба Катя была высокая, работящая, чистоплотная. Всех знакомых людей приветливо встречала, угощала тем, что имела и очень скучала по своей старшей дочери (Шуре) - вашей маме. Она была удивительной собеседницей, много-много рассказывала о своей жизни, о революции, о своем муже. Дедушка был небольшого роста и был большим любителем охоты и рыбалки, а звали его Сафон. Умер он рано. Ходил искать украденных лошадей и когда переходил через речку застудил почки, отчего и умер. Жила бабушка в маленькой земляной хате, а в первой не отапливаемой комнате у нее находился погреб. Помогали бабушке дочери и зятья, чем могли (кто дров напилит, кто мешок муки даст), а в основном она жила на пенсию 27 руб (очень маленькая пенсия, и получала она ее за своего погибшего на войне сына). Больше всего с бабушкой жили дети сестры моего отца (бабушкиного внука), а в старости ей помогали и доглядывали за ней соседи: поливали огород, мазали крышу, вызывали скорую помощь. Никому она не надоела, оставив о себе светлую память и теплые воспоминания. Похоронили ее хорошо, одели в то, что ей прислала баба Шура из Австралии и отпевали в церкви. Пока не уехали из Сарканда, мы в