Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   BOAI: наука должна быть открытой Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Отечественная история >> История Русской Православной Церкви | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Аннотации книгГде ты, моя родина?

КнигиСофронова Е.И. Где ты моя Родина?

Обзорные статьиИстория второй волны российской эмиграции

Биографии ученыхДве страсти

Учетные карточкиМузей истории МГИМО

Аннотации книгНовое исследование по истории российского православного зарубежья

Аннотации книгИстория русского зарубежья в публикациях серии Материалы к истории русской политической эмиграции

Популярные статьиПоследний Архипастырь Маньчжурии

Аннотации книгЧеловек столетия

Популярные статьиВыступление В.В. Путина на Конгрессе соотечественников проживающих за рубежом

Популярные статьиЗакон Судьбы. О трагедии Александра Галича

Популярные статьиПроблемы собирания зарубежной архивной Россики

Научные статьиМатериалы к изучению деятельности русских археологов в Маньчжурии

Аннотации книгЯ ранен печалью

Аннотации книгСлавянские и баптиские церкви в Австралии

Популярные статьиГребенщиков Г.Д. Дары кораблекрушения

Аннотации книгМатерик русского зарубежья

Популярные заметкиМарина Ивановна Цветаева

НовостиХХ век. История одной семьи

КнигиРусский Харбин


Квартирку мы сняли маленькую, с одной спальней, и я опять не знала куда мне прятать наши вещи. Ната сразу же пошла в бесплатную государственную школу, которая оказалась лучше частной в Сан-Франциско, не говоря уж о бывших в Сан-Франциско государственных, чем я была довольна. Мне найти работу оказалось не так-то просто, и я долгое время оставалась без работы.

Пришли мы первый раз в нашу русскую православную церковь в Эндикоте и удивились тому, что службы шли на английском языке за исключением кое-каких возгласов и песнопений за литургией, тогда как вечерни шли только на английском. Мне это очень не понравилось, но было поздно. Однако церковь была нашей юрисдикции, и все службы шли по-нашему, так что изменений никаких не было, кроме языка. Даже напевы почти все были нашими, что немного меня успокаивало. Но грубый английский язык, мне казалось, никак не подходил к церковному, и при песнопениях у меня в голове рисовались совсем другие картины, не те, к чему я привыкла. Иногда, мне казалось, умилительные славянские церковные песнопения, переведенные на английский язык, превращались в какую-то грубость, какой мы не употребляем даже в светском разговоре. Тут мне вспомнились когда-то слыханные разговоры о том, почему не служат в наших церквях по-русски, теперь я без всяких объяснений поняла почему. Потому, что язык наш, как и наши сердца, огрубел, и им славить Бога, так как славили его наши предки, невозможно. Исчезла из него та мягкость значений слов и красота оборотов речи, что выразить на русском языке, как и на английском или украинском и прочих языках просто невозможно. От грубости современных языков в церкви теряется духовная теплота, превращаясь в какую-то холодную, иногда даже неприятную картину, получающуюся при переводах современным языком восхвалений Богу и его Пречистой Матери. Мне помнится, как Ната говорила мне, когда надо было идти в церковь на некоторые праздники: "Ах, это тот праздник. Опять будут читать и петь неприличное". Ей очень не нравились службы на английском языке, и поэтому мы часто стали ездить в монастырь, что в Джорданвиле, где службы всегда шли на славянском. По большим праздникам мы старались всегда уезжать, а в нашу церковь ходили только на простые воскресные службы. Быть может, если бы я знала раньше, что там так мало русских, и что служат в церкви по-английски, я туда бы не поехала, а устроилась бы где-нибудь в другом месте, где больше русских. При так сложившихся обстоятельствах нас успокаивала мысль, что мы живем там временно, и что как только Ната закончит университет, мы непременно переедем на другое место.

Сама церковь наша была маленькой, но чистенькой и уютной. Хор небольшой, но пел неплохо, спокойно и ладно. За время нашего там пребывания сменилось несколько временно служивших священников и, наконец, был назначен настоятелем о. Фома Мариетта - американец испанского происхождения, знающий и русский язык, поскольку закончил семинарию при Джорданвильском монастыре. Он нашим прихожанам понравился за то, что он действительно хороший человек, и при общении с ним даже не чувствуется, что он американец. Вскоре он открыл или возобновил ли прицерковную школу, в которой дети стали учить Закон Божий и вообще как должен жить православный христианин, а для взрослых вечерами стал проводить беседы. В связи с тем, что приход был маленький, а поэтому и бедный, то часто устраивались прихожанами продажи как самодельных вещей, так и приготовленного прихожанами пирожного. Не раз собирались все вместе вечерами, чтобы лепить и печь всякие сладкие пирожки, когда о. Фома сидел за столом со всеми вместе и тоже лепил их.

Там было много православных церквей: американская, греческая, украинская, карпаторосская и наша русская зарубежная. Однажды на пути из своей церкви домой мы решили заглянуть в американскую православную церковь, и что же мы увидели? К нашему большому изумлению, мы почувствовали, что мы попали к католикам. По всей церкви стояли длинные скамейки, а икон в храме почти не было. У входа мы увидели книги, а посмотрев одну из них, из заголовка узнали, что это было жизнеописание какой-то католической святой Терезы. Почувствовав модернизм в храме и веющий духовный холод, нам стало очень неприятно, и мы поторопились из церкви выйти.

Когда-то давно, еще до революции в России, из российских мест - Карпатской Руси, Малороссии и из других европейских государств ехали люди в Америку, чтобы заработать деньги. В то время недалеко от Бингхамтона была большая фабрика, куда все эти новоприбывшие принимались на работу. Не умея объясняться по-английски, прибывшие на пароходе вешали себе на грудь доску с надписью названия фабрики "Эндикот Джонсон", куда их всех и отправляли. Поскольку фабрика находилась не далеко от Бингхамтона, то славянский и вообще европейский народ расселился как в Эндикоте, так и в Бингхамтоне и других небольших городках, окружавших Эндикот. Но эти народы, частично смешавшись и даже не смешавшись, переродились, превратившись в американцев. По этой причине очень часто в тех местах встречались люди с русской фамилией, но по-русски не понимавшие ни слова. При этом влияние католичества через унию в Российских юго-западных частях ее империи перенеслись и в Америку с переехавшим народом, считавшим себя все еще православным.

Когда Американская православная церковь сделала еще один шаг приближения к католикам, то есть когда она перешла на календарь нового стиля, недовольные этим люди решили выйти из нее, в следствии чего и организовался тот маленький приход нашей юрисдикции, что был в Эндикоте, предварительно получив благословение от архиепископа Свято-Троицкого монастыря в Джорданвиле Аверкия. Так создался новый приход, который потом много потрудился в процессе покупки церкви, устройства прекрасного иконостаса и приобретения дома для священника. Если кто спрашивал, кто строил церковный иконостас, ему отвечали по-американски: "Лидия". Она же - Лидия Александровна Вербицкая, русская из второй эмиграции, регент церковного хора, старшая сестра и швея кукол "Матрешек", которые продавались в пользу церкви.

Трудно было маленькому приходу содержать церковь и священника, но люди старались, и Бог им помогал. Надо заметить, что прихожане того прихода очень чтили святителя Николая, а поэтому и церковь назвали Никольской.

Когда мы приехали, русских в приходе было около пяти человек, в число которых входили Николай Александрович с Верой Григорьевной Троицкие. Они там жили по той причине, что Вера Григорьевна работала в библиотеке штатного университета в русском ее отделении. Поскольку приход был маленьким, и все знали друг друга, то наше появление было сразу же замечено, и после литургии люди стали к нам подходить, знакомиться и расспрашивать, как мы сюда попали. Вера Григорьевна нас пригласила к себе пообедать, и мы были рады с ними поближе познакомиться. Наши новые знакомые оказались очень приятными и занимательными, поскольку сами прошли долгий путь русского изгнанничества, правда, не похожего на наш, о чем расскажет другая, вышедшая из-под их пера книга.

Через короткое время после нашего приезда появился у нас еще один русский прихожанин с сыном - Андрей Георгиевич Залесский, а потом приехали и его русские родители из Польши. Так у нас появилась необходимость, чтобы священник знал русский язык.

Если случались престольные праздники в приходах окружавших нас городов, мы ездили туда и, разделив торжество с тем или иным приходом, возвращались домой, а иногда на наш престольный праздник приезжал правящий архиепископ Лавр из Джорданвиля, чтобы украсить наше торжество своим архиерейским служением.

В престольные праздники монастыря в Джорданвиле, которые бывали два раза в год, поскольку там два храма, мы ездили туда на литургию, где в такие праздники собиралось много русского народа. Такая поездка для нас была не утомительной, так как она занимала всего два часа в одну сторону, причем дорога шла по красивым и зеленым, холмистым и гористым, там и сям заросшим деревьями местам с белеющими домами фермеров и пасущимся кое-где скотом.

У монастыря довольно много земли а одно время даже было свое хозяйство, не говоря уж о том, что там находится семинария и типография. Долгое время при монастыре был коровник с молочными коровами, для корма которых засевались поля кукурузой. Там есть своя пасека, а также монахи выращивают для себя картофель и другие овощи в монастырском огороде. Неподалеку от монастырских зданий на горке расположилось монастырское кладбище, приютившее многих русских православных христиан, а среди кладбища стоит небольшая, но красивая кладбищенская церковь. Раньше в монастыре не было колокольни, но к Тысячелетию Крещения Руси была выстроена прекрасная колокольня с хором колоколов, а под ней крестильня для взрослых, такая, что человек в ней может погружаться в воду с головой, как полагается при крещении любого человека. Новая пристройка вместила и книжный с церковной утварью магазин и другие удобства для приезжающих паломников. Монастырская трапезная состоит из двух частей, разделяющихся стеной: большой - для монашествующих, семинаристов и мужчин паломников и маленькой - для женщин. Обычно во время трапез читаются жития святых и не позволяется разговаривать. Все паломники питаются из монастырской кухни. В престольные праздники в находящемся рядом большом гараже для всех приезжающих на богослужебные торжества накрываются столы, а после общей трапезы желающие идут к Владыке Лавру, чтобы его поздравить с праздником. Встреча Владыки с людьми проходит перед его домиком под большими деревьями, где перед этим расставляются скамейки, стулья и столы с каким-нибудь количеством пряников и лимонада.

В монастыре выпекается знаменитый монастырский хлеб, отличающийся пышностью и вкусом, поэтому в каждый престольный праздник во дворе стоит очередь желающих купить хлеб.

Кроме престольных праздников в монастырь приезжают люди в дни семинарских актов. В те дни в главном храме после обеда совершается благодарственный молебен, после чего все идут в семинарский зал, где для народа ставятся полукругом стулья перед довольно длинным столом для председательствующих. После акта все присутствующие приглашаются к приготовленному семинаристами и живущими вокруг монастыря русскими длинному столу с угощеньем. Такое множество народа, конечно, не может сесть за столы, и поэтому все идут к столу с тарелками, на которые набирают себе пищу.

Для паломников не далеко от монастыря находится монастырская гостиница, а прибывшие люди посещают монастырские службы, питаясь в монастырской трапезной.

В Эндикоте однажды мы имели счастье принять в нашей церкви Иверскую мироточивую икону Божией Матери, при внесении которой в ту же секунду в храме распространилось сильное благоухание от источаемого иконой мира. Отслужили перед ней молебен, и без малейшей задержки ее повезли в ожидавший ее приход в другом городе.

Поскольку население Бингхамтона и его окрестностей произошло от разных этнических корней, то каждый год весной там устраивался в зале арены этнический фестиваль, на котором всякие этнические группировки, в том числе и церковные, часто в национальных костюмах, продавали свои изделия, книги и всякую приготовленную домашним способом пищу. По всей арене рядами ставились столы, на которые раскладывалось все предназначенное для продажи. В зале целый день играл оркестр, а на сцене шли выступления всяких этнических групп. За прошлые годы особенно хорошо танцевали специально приглашенные к этим торжествам участники какого-то американского университетского ансамбля из другого штата. Они превосходно исполняли танцы разных национальностей и не только европейских, но и азиатских. Я видела несколько номеров великолепного исполнения русских народных танцев: казачка и хороводов боярышень. Пришедших на фестиваль людей всегда бывало много, даже было тесно ходить по рядам меж столов, на которых все продавалось. Многие, накупив себе пищи, поднимались к сиденьям для зрителей, где усаживались и любовались выступлениями.

Когда мы начали свою жизнь в Эндикоте, Ната опять загрустила без подружек, несмотря на то, что всегда была занята своими уроками. К тому времени подошла первая осень, когда деревья начинали желтеть и краснеть, и я, усадив ее в машину, везла по красивым местам, окружавших нас невысоких гор. Места те действительно были настолько красивыми, что мне казалось такая красота может быть только нарисованной на картине, а там такие картины встречались всюду с гористыми и холмистыми пейзажами. От таких поездок мы обе получали развлечение и возвращались домой с приподнятым настроением. А иногда мы шли в находившийся недалеко от нас парк или уезжали в магазины, чтобы просто посмотреть, что там продается.

Несмотря на то, что Бингхамтон с прилегавшими к нему городками был небольшим городом, магазинов вокруг него было очень много, что нас первое время удивляло, но каково было наше удивление после того, как через несколько лет после нашего приезда стали строиться еще молыi и не один, несмотря на то, что один большой мол уже существовал.

Под вечер мы старались не сидеть в квартире. Часто ходили по окружавшим улицам и смотрели на фасады красивых и некрасивых домов, удивляясь тому, что все дворы были открытыми, без заборов вокруг них и без единого деревца. Оказалось, что в одно время было модно, чтобы во дворах не было деревьев, и поэтому все деревья выкорчевывались, прежде чем строился дом. А заборы там, за редким исключением, вообще не ставили, и поэтому даже было трудно определить, где начинался и кончался участок какого-либо хозяина. Трава была ровно подкошена, и каждая семья жила у всех на виду, что нам очень не понравилось. Проходили мы и в более новые районы, где во дворах стоял лес, и чувствовалось в таких дворах очень приятно. Оставлять во дворах деревья стало модно в последние несколько лет, а во что мода выльется в будущем, надо пожить да посмотреть. Приходится удивляться тому, что люди живут не для себя, а для общественного мнения - моды, а откуда это общественное мнение приходит - непонятно. Ради общественного мнения человек теряет себя и растворяется в общественном мнении, жертвуя собой и даже своим благополучием, вплоть до удобств жизни. Кто-то умеет руководить людским мнением и желанием, как надо жить, не исключая и того, жить ли ему у всех на виду или уединенно.

Долгие годы нашей жизни прошли в местах, где вообще не падал снег, а тут, однажды проснувшись утром, мы увидели в окно нашей квартиры дороги и деревья побелевшими. Мы были в восторге, и я все ждала когда выбегут ребятишки, чтобы забавляться снегом, так как день был субботний, и все дети были дома, да так и не дождалась. Они такими забавами не увлекаются, сидят у своих телевизоров день и ночь, а на улице мертво и неприятно. Невольно вспомнился мне наш ежегодный первый снег в Китае, когда высыпала вся детвора на двор, лепили снежную бабу, умывали друг друга, барахтались в снегу и катались на салазках. Ни одна семья без салазок не обходилась, причем, они были настоящими, с загнутыми впереди полозьями. Таких санок для детей я в Америке даже и не видела, а продают какие-то тонкие из пластика корыта, чтобы быстрее проносились. Решила я соблазнить Нату пойти по новому снежку, и мы пошли в наш парк, где не было ни одного человека. Пошли мы чтобы развеять грусть, а возвратились с еще большей грустью от безлюдных улиц и парка и от обжигающего холодного ветра. Где она, когда-то воспетая "русская зима"? Ею в Америке даже и не пахнет, а такая зима, как в Америке, кому понравится? Со временем и мы привыкли не высовывать свой нос из дома, да так привыкли, что нам даже не хотелось выйти, чтобы почистить от снега дорожки. Несмотря на это, один раз мы решили погулять вечером по нашим улицам во время снегопада, когда вечер был тихий, теплый, а снег большими хлопьями летел, мелькая на уличном свету и падал, покрывая своей белизной все окружающее. Мы шли не торопясь, наслаждаясь окружающей красотой, и вдруг, начала отбивать знакомая нам мелодия "Богородице Дево Радуйся". От неожиданности мы просто застыли, а как красиво неслась эта мелодия в такую пору, с такой окружающей красотой, трудно описать. Потом мы узнали, что эта и другие мелодии в каких-то церквях в определенные часы дня проигрывались там каждый день.

Так как я все дни была свободной, то я решила заняться выпечкой для себя хлеба. Практики у меня в этом отношении не было, поскольку за границей никто хлеб не печет, а мука, дрожжи и печки оказались не теми, что были у нас. По этой причине я решила испытать несколько приемов. Первое время у меня перемежевывался удачный хлеб с неудачным, но постепенно стало уравниваться, и мы привыкли к своему хлебу, после чего я его больше никогда не покупала.

Так мы продолжали жить в квартире, но я стала присматриваться к маленьким домам, чтобы купить подешевле и, живя в нем, не платить за квартиру, которая нам обходилась довольно дорого, несмотря на то, что у нас была только одна спальня, и одна из нас должна была спать в гостиной. Дома же там в сравнении с Сан-Францисскими были дешевыми, и если даже я не получила все деньги стоимости своего дома в Сан-Франциско, поскольку дом был еще не выплаченным, однако я вполне могла купить небольшой домик в тех местах. Проезжая мимо, мы однажды увидели продававшийся очень маленький дом в Эндикоте, который в тот день был открытым для желавших осмотреть его посетителей. Он нам сразу же понравился с его невысокой ценой, и мы его купили. Когда после покупки мы получили ключи и вошли в него, то мы, как маленькие дети, прыгали от радости, так чувствовалось хорошо быть в своем доме. Прежде чем переехать мы наняли специалистов вымыть все лежавшие на полах старенькие и простенькие ковры, а сами вымыли все остальное в кухне и ванной комнате. Дом состоял из верхнего этажа, где была большая кухня, ванная комната и две спальни, как раз что нам и требовалось. Нижний же этаж был полуподвалом с отстроенной в нем комнатой, в которой стояла дровяная, чугунная печь. Та комната нам стала служить гостиной, но зимой мы ее не отапливали, а летом в ней было слишком холодно, и поэтому мы ей никогда не пользовались, однако она у нас стояла прибранной, с шкафчиками, полками для книг и пр. В том же полуподвале за стенкой находилась стиралкаii, газовая печь для отопления дома и кладовая, оказавшаяся очень грязной с осыпавшимися кое-где стенами и пыльным, грязным полом.

Таким образом в квартире мы прожили девять месяцев и в свой дом переехали весной, когда уж почки деревьев набухали, а у нас во дворе по-над маленькой речушкой, что текла через весь двор, сплошная стена сирени начинала зеленеть. С высокими берегами речушка текла где-то внизу, а крутые ее берега укреплялись длинными корнями больших и маленьких деревьев, росших по обеим ее сторонам. Двор был довольно широким с большой развесистой яблоней посередине, которая нам давала три сорта довольно крупных, но, большей частью, червивых яблок, из которых я потом варила хорошее густое варенье для бутербродов и пирогов. По-над краями двора росли черные сливы, груши и одно вишневое дерево. Я вскопала часть двора под огород, но земля оказалась каменистой, и огород мой получился нехорошим. Правда, он немного улучшился после того, как я стала туда сбрасывать все, включая листья деревьев, но все равно огорода хорошего там у меня никогда не было.

Когда мы жили еще в квартире, нам позвонили мои родственники из Австралии, с которыми мы уж давно не виделись, и мама мне говорит: "Когда же вы к нам приедете?" На мой ответ, что мы не можем, поскольку у меня нет работы, она мне повелительно ответила: "Ты же продала дом, значит в банке есть деньги, на них и приедете". От этого вдруг у меня появилось желание поехать, и я ей тут же ответила, что мы приедем на предстоящую свадьбу моего племянника, которая должна была быть после Пасхи. Как раз в то время, когда произошла покупка дома и наш переезд, подошло и время нашей поездки в Австралию. Поехали мы на три недели. В связи с тем, что Эндикот расположен далеко от Нью-Йоркского аэродрома, с которого мы должны были сесть на самолет, то мы решили поехать на своем автомобиле до находящейся недалеко от Нью-Йорка Толстовской фермы, где его оставить на три недели, а на обратном пути на нем же возвратиться домой. Приятно было вырваться из нашей глуши, а тем более, что нам предстояла встреча со всеми нашими родственниками. Мы вылетели перед Пасхой с тем, чтобы ее встретить в Сан-Франциско, где мы пробыли дня два и отдохнули после пятичасового полета. Ведь надо же было такому случиться! Когда в Сан-Франциско мы пришли к месту получения багажа, то нашего чемодана не оказалось. Пришлось оставить данные о чемодане, а самим отправиться к встретившей нас сестре без своих вещей. Через день нам звонок с аэродрома с сообщением, что чемодан нашелся, и что он улетел в Лондон. Оказалось, что моя квитанция была выписана на Лондон, а я раньше этого не заметила. Так мой чемодан попутешествовал над океанами без хозяйки и приблизительно через сорок часов был доставлен в Сан-Франциско по адресу.

Встретили мы Пасху опять в нашем соборе при многочисленных молящихся и среди ставших уже близкими хористов. На второй день Пасхи мы вылетели из Сан-Франциско в Австралию и летели без посадки около тринадцати часов до Сиднея, где наш самолет приземлился, а через два часа после того мы были уж в Мельбурнском аэропорту и встретились с нашими, в числе которых были и папа с мамой. Привезли нас в Данденонг, и как-то с трудом верилось, что мы только что прибыли с другой половины планеты. Стояли те же дома, с тем же расположением, и жизнь текла так же, какой мы ее оставили восемь с лишним лет назад. Лишь только по улицам около домов деревца стали значительно больше, и фасады домов прикрылись ими с улицы, да заметно изменились лица людей. А самое большое изменение оказалось на церковном участке, где около старого здания уже стояла новая церковь, украсившая собой улицу.

Прием нам сделали наши родственники в новом гараже, прилежащем к большому новому дому моего брата Саши, где стояли накрытые столы со всевозможной пищей. Пришли нас встретить также все наши друзья и почти все знакомые Данденонга. Безусловно, встреча была теплой, и нам было исключительно приятно со всеми вновь встретиться. Позже мы были в гостях у многих наших друзей, а потом попали на свадьбу второго сына Коли, привезенного из Китая еще совсем маленьким, того самого, что болел от голода.

После венчания в церкви мы попали на прием в большой зал, где было около пятисот человек гостей, и там я встретилась вновь с друзьями не только последних лет жизни в Австралии, но и с которыми я рассталась еще в Китае. Встреча наша была чрезвычайно интересной, казалось, что разделявшее нас время сократилось, и мы никогда не расставались, а среди друзей оказались и оба наших юмориста, о которых я писала раньше, со своими женами.

Не успели мы оглянуться, как пришла пора нам возвращаться домой, и мы со всякой суетой как-то мало времени были с моими родителями, которые тогда были еще крепкими и жили с моей, успевшей к тому времени выйти замуж и овдоветь, сестрой Валей. Из Мельбурна мы самолетом пролетели в Бризбен, чтобы навестить родственников моего мужа, а оттуда прямо домой.

Дома меня ждало много работы, так как я решила привести дом и двор в порядок. В первую очередь я взялась за кладовую, где от старости обсыпавшиеся бетонные стены я счистила, а оказавшиеся в следствии этого углубления стен замазала специальным составом. Когда все это просохло, я все стены выкрасила, а в местах, где было возможно, наделала полочек для склянок с вареньем и маринованными овощами. Затем, почистив бетонный пол, вымыла его и покрасила. Под домом у меня стало чисто и опрятно. После этого я начала чистить двор, рубить какие были палки и складывать в кучи на дрова, которыми мы так и не пользовались. Наш дом был угловым, и двор с одной стороны был открытым, что позволяло мальчишкам беспрепятственно бегать через двор к речушке, в которой они любили удить рыбу. Мне это не нравилось, и я стала их гонять. Однажды, когда я за домом рубила палки, во дворе прятались мальчишки и, вероятно, ждали - не выйду ли я, а я в тот момент, не зная того, что они там прятались, вышла из-за угла с топором в руках, и они бросились врассыпную с криком: "Она с топором! Она с топором!". Мне от этого стало смешно, и я поняла, что они в своей легенде меня уже превратили в какую-то страшную тетку. Войну я с ними решила не продолжать, а, получив разрешение от городского правления, заказала, и мне поставили металлический решетчатый забор с калиткой.

Летом было хорошо, я была все время занята и постоянно ходила на своем зеленом дворе, окруженном всякими деревцами. Напротив нашего дома через улицу тогда находился незаселенный большой участок земли, покрытый дикой травой и большими ветвистыми деревьями, что придавало вид леса, и наш домишко, стоявший около большущей нашей яблони просто терялся меж зеленых ветвей. Несмотря на то, что мы утопали в зелени, окна дома деревьями не заслонялись, и у нас в комнатах было много солнечного света, отчего они были веселыми. Однако отделанные довольно темными панелями в Натиной спальне стены придавали комнате какую-то темноту, и мы, купив светлые красивые обои, решили обклеить ими стены той комнаты, а когда закончили работу, спальня стала светленькой и приятной.

Когда Ната училась просто в школе, ей было удобно, так как школьный автобус проходил и собирал по улицам учащихся, а вечером развозил. Поэтому я о ней никогда не беспокоилась, несмотря на то, что когда мы жили еще в квартире, школа от нас была далеко. На автобусе проехать длинную дорогу ничего не стоило, но иногда каким-то образом Ната пропускала его и тогда звонила мне, чтобы я за ней заехала. Так однажды уж перед самой зимой днем выпал снежок сантиметра в три, и Ната, пропустив автобус, мне сообщает это по телефону. Я же, рассердившись на нее, с горяча сказала: "Ну, теперь иди пешком". На этом наш разговор закончился, и она пошла домой пешком по снегу, а в какой она была обуви в тот день, я даже и не знала. Я стала ее ждать, а себя ругать, что так поступила, и как была ей рада, когда она пришла домой! Оказалось, что она была в туфельках, а когда вошла в комнату, спокойным голосом сказала: "Мне было очень скользко на гору идти". Как я себя чувствовала в тот момент, наверно, ясно.

Поступив в университет, Нате пришлось терять много времени на дорогу, так как прямого автобуса в университет не было, а с пересадкой ей надо было полтора часа в одну сторону. Так она ездила два года, пока я ей не купила первый автомобиль.

Несмотря на то, что университет, в котором она училась, был государственным, он был платным, как и все Американские университеты, и я всегда платила за него вовремя. Следует обратить внимание и на то, что университетские книги всегда стоили так дорого, что можно было ужаснуться, не поддавалось соображению, почему такое происходило. На мой взгляд, это было просто обдирательство. Ведь кто-то же назначал эти цены и, по-видимому, зная что у студентов другого выхода нет, они накрыли крышку и ждали непременную выручку и с отличным барышом. При этом учебники постоянно менялись, тем самым заставляя учащихся покупать новые книги.

Было ли это от того, что у меня не было работы или от чего другого, но только первую зиму в своем доме мне было провести очень трудно. Я не знала чем заняться и в то же время мне ничего не хотелось делать, чего со мной никогда не бывало раньше. Обычно я, наоборот, никогда не теряла своего дорогого времени впустую, всегда что-то делала, а работы у меня всегда хватало, поскольку я ее сама себе создавала, и конца тому не бывало. Правда, я тогда искала работу и время от времени ездила по компаниям, чтобы заполнить анкеты, а также просматривала объявления о работе в газетах и пр.

В тот промежуток времени, когда я была без работы, мы случайно приобрели старинный деревянный шкаф и несколько старых стульев, и я решила все это привести в порядок. С поверхности дерева я вначале сняла ножом и песочной бумагой старый слой, затем дерево покрыла специальной краской под цвет старинной мебели, а сверху наложила специальный лак. Сняв со стульев обносившиеся обвернутые материей сиденья, я обтянула их новым бархатом, после чего все приняло новый вид. Своей работой я была довольна, а в доме у нас появилась довольно приличная обновившаяся мебель.

В марте того года меня вдруг вызвали в одну небольшую компанию, временно открывшую свое отделение недалеко от нашего дома. Там я получила место чертежницы и проработала шесть месяцев, после чего моя работа закончилась. Очень неприятно терять работу. Это был первый случай в моей жизни, когда мне сказали, что работа закончилась, и завтра не приходи на работу. Но зато в таких случаях в Америке безработный может получать шесть месяцев государственную помощь, а вот когда я уволилась сама и полтора года была без работы, то никакой помощи получить не могла.

По прошествии шести месяцев без работы меня вызвали в другую и тоже маленькую компанию, где я опять устроилась чертежницей, но через шесть месяцев работы мне опять сказали: "Мы ожидали большой проект, но его не получили, и поэтому завтра не приходи на работу". Я вновь стала получать безработную помощь, но на этот раз прошло лишь месяца два, когда я получила телефонный звонок, и меня вызвали на опрос в большую компанию. Не чувствуя под собой ног, я явилась на интервью и получила работу временную, когда мне сказали, что они вначале посмотрят, как я буду работать. Я была рада и тому, надеясь, что с большим старанием я смогу расположить к себе начальников. Проработала я там месяц, второй, третий, четвертый, а они все молчат, тогда как я с беспокойством думала: "Когда же, наконец, вы мне скажете, возьмете меня на работу или нет?". Тогда я решила напомнить об этом моему начальнику, на что он мне ответил, что пока-что они не набирают служащих. "Ну - думаю - не выгоняют, и за то спасибо." Совсем через короткое время после этого мне звонят из конторы безработных и спрашивают, сколько времени я буду работать там, где я работаю? Я им ответила, что не знаю, а что случилось дальше я не могла понять, но только на завтра или послезавтра подошел ко мне мой начальник и говорит: "Мы тебя берем в число штатных служащих". Вполне вероятно, что мне было трудно скрыть своей радости, и в то же время мне с трудом верилось, что все страшное позади, а впереди у меня уже определенно есть работа. Таким образом, я там временно проработала пять месяцев, а когда получила постоянную работу, то мне никак не верилось, что это не сон, и каждый день после того дня себе говорила: "Как хорошо, что у меня есть работа!"

К тому времени мне сообщили из Австралии, что у папы случился удар, и он болен. Я сразу поняла, что мне необходимо полететь вновь в Австралию, чтобы в последний раз увидеться с папой. Но сразу почему-то отправиться мы никак не могли, может быть из-за школы, а решили полететь в начале нашего лета, когда в Австралии начиналась зима. Хотя мне и писали, что папа плох, что он часто бывает в госпитале, но у меня на душе было почему-то спокойно, и я чувствовала, что он нас дождется. Мне писали, что у него удар произошел в голове и от этого потерялась память, так что он даже и детей своих не помнит. Когда же мы, по своем приезде, зашли в комнату, где он сидел, то он, увидев нас, горько заплакал, а когда его спросили, указывая на меня: "Кто это?", то он ответил: "Катя". Не знаю, узнал ли он меня, или его так настроила окружавшая взволнованная ожиданиями настроенность людей, но только он назвал меня правильно.

Живя там, я потом в нем увидела спокойного благообразного старца, благодарившего всякий раз любого человека, оказавшего ему какую-либо услугу. Подаст мама ему утром чашку чая, он ей скажет: "Спасибо большое", подвинет или поставит около него тарелку или подаст ему что-либо, он опять ей говорит: "Спасибо большое".

Когда мы приехали, все родственники собрались в доме Вали, где жили родители, и где были накрыты столы для гостей, но прежде чем сесть за них, мы пропели Отче наш, и я услыхала папин ничуть не изменившийся тенор, поющий молитву, причем он пел свободно и в тон. Папа не спеша, мог сам ходить, сидеть за столом и потреблять свою пищу. Большую же часть времени он сидел в кресле с шапочкой на голове, поскольку голова у него мерзла. Ему к тому времени исполнилось девяносто лет, тогда как мама была на семь лет его моложе и к тому времени была еще крепкой. Она с сестрой Валей присматривала за папой и во всем ему помогала.

Как-раз когда мы были там, в Мельбурн прибыла мироточивая икона Божией Матери, та самая, что когда-то проездом была в нашей церкви. Мы все, кроме папы и мамы, отправились в собор, где было торжественное богослужение с митрополитом Виталием (Устиновым), а посреди церкви стояла источающая миро икона, к которой с благоговением подходили многочисленные молящиеся. В конце литургии нам раздали ватки, смоченные благоухающим миром от иконы, после чего все прошли в прицерковный зал, где сестричество приготовило обильную трапезу. Там у меня произошла неожиданная встреча с когда-то молоденькими знакомыми девочками, к тому времени ставшими уже солидными мамашами. Жизнь никого не щадит: старые умирают, молодые стареют, а дети растут.

На следующий день мы поехали за мироточивой иконой на богослужение в Джилонг, где тоже было много молящихся, и там тоже я встретила некоторых своих старых знакомых. Вечером того же дня икона прибыла в Данденонг. Народа в церкви было очень много, никогда раньше я не видела такого количества людей в Данденонгском приходе. После службы всем раздали ватки от иконы, и народ на улице выстроился в ряд, чтобы пройти под иконой, когда ее понесут. Затем все прошли в зал, в котором когда-то шли наши богослужения, где разделили, по случаю прибытия иконы Божией Матери, общую трапезу.

К тому времени некоторые кульджинцы из Австралии вновь посетили Китай и, побывав в Кульдже, привезли кое-какие сведения о жизни народа. Так один человек показывал нам заснятое им видео Кульджинского базара, где были видны висевшие туши говядины и баранины, что для коммунистического Китая было новым и невиданным в дни нашего там пребывания. Когда ездивший туда русский человек появился на улице, где он раньше жил, то около своего дома встретил уйгура, который, всмотревшись в него, назвал его имя с вопросом, он ли это? Да, это был он. Уйгур смог его узнать после того, как в последний раз его видел подростком. Мать того человека умерла, когда мы были еще в Кульдже, и я помню тот случай, поэтому ему очень хотелось найти ее могилу на русском кладбище, которое в его посещение все еще существовало, но найти ее он так и не смог.

Моя подруга Таисия с мужем Григорием Павловы тоже были в Кульдже, после чего она мне написала о своих впечатлениях следующее: "В Китае нам очень и очень не понравилось, и мы даже думаем, как мы были счастливы, что не знали, что плохо жили! Там все так же, как было при нас", то есть тридцать с лишним лет тому назад.

Поскольку речь зашла о кладбище и о жизни в настоящее время в Китайском городе Кульджа, то думаю что будет к месту поместить всю статью Игоря Ротаря "Китайские русские" появившуюся в сентябре 1994 года в приложении газеты "Взгляд" N49, выходившую в США на русском языке.

Их не "перевоспитали" даже хунвейбинцы.

Игорь Ротарь.

Мое знакомство с русскими из Синьцзян-Уйгурского автономного района (СУАР) Китая произошло достаточно неожиданно. Во время прогулки по рынку города Кульджа мое внимание привлекла карта СССР, повешенная как украшение в одном маленьком частном магазинчике. К моему удивлению, хозяйка лавки - по виду чистая китаянка - достаточно сносно говорила на моем родном языке: "Моя мама была местная русская. Раньше русских - граждан Китая здесь было очень много. Сейчас же почти все уехали. Несколько русских семей живут возле православного кладбища - скажите рикше по-русски: "Могилка", и он поймет, куда вас везти".

Первые русские переселенцы появились в Северо-Западном Китае в 20-е годы нынешнего столетия. В основном это были белогвардейцы, бежавшие из Средней Азии после победы красных. Во время голода и раскулачивания 30-х годов в Северо-Западном Китае нашли приют крестьяне из средней полосы России и Украины. Переселенцы осваивались основательно: строили деревни, возводили церкви. Особенно было много русских в пограничных со Средней Азией районах: так, например, как утверждают очевидцы, в начале 50-х население города Кульджа было на треть славянским. Первая волна репатриации славянского населения произошла после ссоры Москвы с Пекином - тогда советские дипломаты ездили по районам и убеждали своих бывших соотечественников: "Возвращайтесь, пока не поздно".

Найти "могилку" оказалось нелегко: рикша долго безуспешно плутал по городу и, лишь взяв в качестве проводника китайского военного, наконец добрался до внушительной ограды с крестом наверху. Здесь, за надежным забором кладбища, охраняя могилы соплеменников, и живут маленькой коммуной (около 30 человек) три русские семьи: Зазулины, Луневы и Курганаевы.

"Когда Ленин умирал, Сталину наказывал: людям хлеба не давать, мяса не показывать. Именно в то время наши предки и бежали в Китай", - со смехом говорит Любовь Лунева.

"В целом это действительно верно. Но потомки русских крестьян и белогвардейцев уже давно покинули Китай. Те же, кто остался, - особенные русские... В 20-е годы на одну из крестьянских общин пятидесятников снизошел Божий глас, велевший следовать ей в Китай. Сейчас в Кульдже проживает около 50 русских - практически все они члены общины, основанной в 20-е годы в Росси, - поправляет сестру Николай Лунев. - Правда, за долгие годы на чужбине наше вероучение изменилось - нас уже нельзя считать пятидесятниками, скорее всего, мы уникальная секта христиан, существующая лишь в Северо-западном Китае. Основные наши отличия: мы не здороваемся за руку, едим только из своей посуды, спим только на своем домашнем белье, не работаем в воскресенье".

Община живет замкнутой жизнью: ее члены не ходят в гости к соседям чужой веры, практически исключены смешанные браки. "Мы можем жениться на китаянках, только если они примут нашу веру", - говорят местные русские. Недопустимость брачных уз с не христианами стала серьезной проблемой: молодым русским парням просто уже не найти незамужних девушек той же веры.

Однако первые дети от матерей-китаянок уже появились в общине. "Я чистая русская и верую в Христа" - сказала мне убежденно маленькая девочка, по виду чистая китаянка.

Некоторая суровость образа жизни этих людей не сделала их угрюмыми. В жизни сектанты ведут себя естественно и совершенно светски, поэтому, общаясь с ними, ты совершенно забываешь о строгости их заповедей. Человек любой нации и веры, зашедший за ограду русского кладбища, будет встречен с уже забытым в современной России гостеприимством. И неважно, что еду вам подадут в особой "поганой" посуде - щедрость стола и радушие хозяев мгновенно избавят вас от мрачных раздумий.

Хотя бы раз в год, на месяц, местные русские выбираются на природу в горы. Мужчины охотятся и ловят рыбу. Женщины собирают ягоды. Летом же, по выходным дням, члены общины садятся на велосипеды (практически единственный вид транспорта в Китае) и отправляются на весь день купаться.

В жизни моих новых знакомцев достаточно причудливо отразились все перипетии современной истории Китая. В конце 40-х годов Иван Григорьевич Лунев участвовал в Восточно-Туркестанской войне. Если верить советской историографии, в середине 40-х годов на землях Восточного Туркестана (нынешняя СУАР) произошла революция турко-язычного населения (уйгуры, казахи, киргизы) против китайских колонизаторов. В 1944 году была создана Восточно-Туркестанская Республика (ВТР), просуществовавшая до 1949 года.

Однако у Ивана Григорьевича несколько другая версия: "Какая там революция?! В Восточном Туркестане воевала советская армия - ни одного уйгурина я в ней не видел! Уйгуры и казахи шли уже "вторым" эшелоном: грабили, убивали несчастных китайцев. Сталин создал советский плацдарм в Китае, а после прихода к власти своего союзника Мао созданную им же республику упразднил" (лидеров ВТР пригласили в СССР на переговоры и убили: была инсценирована авиакатастрофа. - И.Р.)

Особенно тяжело пришлось моим собеседникам в годы культурной революции. Все сектанты среднего поколения не учились в школе: "Мы не могли допустить, чтобы наши дети поклонялись идолам" Увы, оградиться от большой политики все-таки не удалось. Рассказывает семидесятилетняя мать двенадцати детей Нина Семеновна Зазулина: "В те годы по улицам Кульджи маршировали хунвейбины. Некоторым нашим они надевали на голову бумажные колпаки и водили по улицам, крича что-то о перевоспитании. Боже мой, я видела, как они "перевоспитывают" - привязывают человека к столбу и бьют по голове. Наши мужья убежали в горы. Я же осталась следить за могилами. Однажды слышу, поют "Интернационал" и громко стучат в ворота. Что мне оставалось делать - я открыла. Их было человек сто, все молодые, одетые во френчи-"маодзедунки". Они долго искали в моем доме "контрреволюционную" литературу, спрашивали, где муж - "агент империализма". Потом, так и не найдя ничего, под звуки марша ринулись сбивать кресты на кладбище".

"А вот мне самому пришлось пострадать за веру, отсидел шесть лет, - с улыбкой говорит Иван Григорьевич. - Надели на меня кандалы и отправили в трудовой лагерь, есть почти ничего не давали. Они все время говорили мне: "Поработай хоть раз в воскресенье, и мы тебя сразу отпустим". Потом они от меня все же отстали: "этого твердого сектанта не исправишь", и мне стало полегче".

Новая жизнь началась после смерти Мао Цзедуна. Русскую общину больше не трогали. А в последние годы она стала даже некой наглядной иллюстрацией бережного отношения властей к национальным меньшинствам. Александр Зазулин избран (а если точнее, назначен) депутатом Кульджинского горсовета. К христианским праздникам община получает подарки от властей, а на Рождество им устраивают роскошную елку в здании городской администрации.

Новая эпоха принесла еще одно важное изменение в жизнь местных русских. Город Кульджа сегодня заполнен "челноками" из СНГ. Впервые за многие годы китайские славяне смогли общаться с людьми из России. Появилась возможность ездить за границу - и уже почти вся местная русская молодежь побывала на своей "исторической родине".

"Поверьте, я говорю честно: сейчас мы довольны политикой китайских властей. В частную жизнь они теперь не вмешиваются, а таким людям, как мы, только этого и нужно. Если раньше меня могли посадить только за то, что я получил письмо из СССР, то сегодня - вот, пожалуйста - мы сидим с вами у меня и разговариваем. Я и сам могу приехать в Россию - были бы деньги. Сегодня мы уже не чувствуем себя настолько изолированными от своей родины, как раньше.

Как знать, может быть, Китай выбрал более разумный путь, чем Россия. Уровень жизни в последние годы растет стремительно. Китайцы очень трудолюбивы, единственная их беда - в нехватке земли. То, что они делают в тех условиях, в которых оказались, напоминает чудо. Я бывал в России и видел, как вы работаете, - в наших условиях Россия просто бы погибла", - рассуждает Николай Лунев.

Местные русские активно занялись бизнесом. Александр Зазулин открыл частный магазин и мастерскую по ремонту русских музыкальных инструментов. Луневы держат частную пекарню. У ее дверей я разговорился с американцем: "Все иностранцы покупают хлеб только у русских. Ведь недаром ваш народ славится трудолюбием и честностью". Мне оставалось лишь улыбнуться...

Осколки былого, "мамонты истории" - подобные эпитеты постоянно приходили на ум, когда я наблюдал за жизнью русской общины в Китае. "Особенность" моих знакомых проявлялась не только в старомодности оборотов их речи, литературности приводимых ими поговорок ("перебиваться с хлеба на квас" говорят они вместо современного "с хлеба на воду"), но и манере себя вести, в ярко выраженном чувстве собственного достоинства, удачно дополняемом доброжелательностью и искренним желанием помочь любому встреченному на их пути человеку.

"Как-то странновато у вас все в России. Люди живут хорошо, богато, а в туалет городской зайдешь - срамота. Злых много, хамоватых, а был у меня такой уж совсем смешной случай. Еду в автобусе, сижу - вдруг входит старичок. Я ему, конечно, уступаю место. Он отказывается. Я уговариваю его: "Садитесь, пожалуйста, дедушка". И вдруг он меня спрашивает: "А вы откуда?" Чтобы долго не объяснять что к чему, говорю: "Из Казахстана". А он громко так на весь автобус: "Вот видите, где еще осталась культура, - в Казахстане!". Да, не о такой России рассказывали мне дедушка с бабушкой!" - это из рассказа Александра Зазулина. "И я была у родственников в России. Живут они в деревне. Присмотрелась я - молодые русские девки, а печку затопить не могут! Да в китайской деревне они с голоду давно бы подохли!" - в сердцах добавляет Нина Семеновна Зазулина. "Да, в Россию возвратиться, конечно, хочется, но уж как-то боязно! Сколько лет прошло уж с тех пор, как наши предки в Китай бежали - другую совсем страну покидали! Россия изменилась, а мы прежние остались. Как говорится, "в чужой монастырь со своим уставом не лезь", - подытоживает разговор на правах старшего мужчины Иван Григорьевич Лунев.

Вот чем закончилась история русских беженцев в Кульдже. Когда я читала эту статью, мысленно я была там и видела те улицы, по которым катался Игорь в рикше, видела и кладбищенский забор с крестом над воротами и даже само кладбище, а вот о том, что там все еще живут русские, я не знала. Однако фамилии мне прозвучали знакомыми, так как еще при нас шел разговор о каких-то особенных пятидесятниках с такими фамилиями.

Погостив у наших, пришла пора расставаться, и мы по пути попали опять в Бризбен к родственникам мужа. Там в ту пору была какая-то выставка, в которой участвовал и Советский Союз в пору своей перестройки. Пошли мы посмотреть выставку. Подойдя к месту, где было расположено русское отделение, Ната со своей двоюродной сестрой разговорились с русским человеком, а когда к ним подошла я, и он узнал, что я мама Наты, то попросил обождать, а сам скрылся, сказав Нате: "Я твоей мамке подарок дам". Принес он выдутый из стекла русский самоварчик и дал мне. Я его потом осторожно везла домой, и до сих пор он в полной сохранности. Жаль, не знаю того человека ни имени и ни фамилии.

Такое отношение человека из Советского Союза меня очень удивило, поскольку раньше никому из нас не удавалось с приезжавшими оттуда даже разговаривать. Яркой наглядностью такой невозможности является случай происшедший со мной и моими русскими сослуживцами, когда я еще жила и работала в Мельбурне. В Австралию в те времена иногда приезжали советские артисты, циркачи, а нам там жившим русским очень хотелось их как-нибудь встретить и с ними поговорить. Однажды я со своими русскими сослуживцами в обеденный перерыв в небольшом магазинчике нечаянно встретили такую труппу, переговаривавшуюся между собой по-русски. Мы были очень рады натолкнуться на своих собратьев и сестер, но когда с ними заговорили по-русски, то они, "как в рот воды набрали" и даже прекратили разговор между собой, а мы, как оплеванные, повернулись и вышли из магазина.

Недели через две после нашего приезда домой к нам из Австралии приехал мой брат Коля с женой и дочерью. Решила я их свозить на Ниагарский водопад, до которого надо было ехать на автомобиле в одну сторону пять часов, и поэтому мы выехали из дома очень рано утром. Ехали мы с короткими остановками в специальных местах, где можно залить бензин, поесть, отдохнуть и узнать нужную информацию для путешественников. Величественный вид открылся перед нами, когда мы подошли к берегу реки Ниагары, откуда нам стал виден водопад и слышен шум падающей тяжелой воды, которая, ударяясь внизу о камни и разбиваясь в брызги, пенилась и бурлила. Очень высокий каменный уступ, через который она переваливала, был огромного размера и имел вид подковы, а вода сливалась во внутреннюю ее часть. С низу реки почти к самому основанию падающей и пенящейся воды постоянно подходили суда, полные народа. Предварительно купив билеты, и мы решили прокатиться на одном из них. Каждому входившему в судно выдавался дождевик, и судно, наполнившись пассажирами, двинулось по реке по направлению водопада. По мере приближения его к водопаду все больше начинали падать на нас дождевые капли, но не дождя, а разбивавшейся на мелкие капельки воды водопада, и в конце концов, вокруг судна все заволоклось брызгами и туманом. Судно нарочно приостановилось, делая вид, что наехало на мель, и постепенно развернувшись, полукругом пошло в обратную сторону, а через несколько минут вышло из-под той всегдашней непогоды. Люди с улыбающимися лицами и мокрой обувью начинали снимать свои мокрые дождевики с шапками. Затем мы прошли посмотреть магазины, где натолкнулись на предлагаемые билеты поехать на Канадскую сторону, и мы, купив их, поехали. После всего этого нам надо было торопиться в обратный путь, и приехали домой уж поздней ночью.

Подходил назначенный день торжества Тысячелетия крещения Руси, к которому я заказала места для ночлега для нас двоих и для наших гостей. Перед самым днем торжества, которое должно было быть не далеко от Лейквуда, в котором тогда проходил молодежный съезд, и где были наши две молоденькие, мы выехали пораньше с тем, чтобы с ними там встретиться. Встретившись с ними, мы отправились в Храм-Памятник святого Владимира, где должно было произойти торжество.

Все было готово. Около храма была приготовлена большая стоянка для автомобилей, которая вскоре заполнилась, а народ виднелся всюду. Церковь стояла на горке, так что ее хорошо было видно издалека, а к ней вело множество широких ступенек, по которым поднимался народ. В связи с тем, что храм не очень большого размера, то во время богослужений его превратили в алтарь, а многочисленный народ стоял вокруг храма. Хор поместился в храме и пел прекрасно как на вечерне, так и на литургии под управлением молодого регента Пети Фекулы. По громкоговорителям все богослужение с возгласами и пением передавалось вокруг храма, и слышно было его на далеком расстоянии. На богослужениях, кроме митрополита, участвовало много архиереев, епископов, священников и диаконов, не говоря уж о том, сколько там было иподиаконов и прислужников. Погода содействовала торжеству, день был приятный, но жаркий. В конце литургии крестным ходом с хоругвями и иконами, среди которых была и Мироточивая Божией Матери, священнослужители пошли к озеру с молебствием, а весь народ тянулся позади. После окончания богослужения все духовенство с большой частью народа прошли за накрытые столы на свежем воздухе под большим, специально для этого приготовленным брезентовым шатром, где и разделили праздничную трапезу.

Уехали наши гости, и мы опять остались одни, а через пять месяцев после того, как мы были в Австралии, я получила телефонный звонок от наших: мне сообщили, что папа умер. Закончился еще один путь русского скитальца, а как он, еще живя в Китае, ждал, что власть вот-вот сменится, и он поедет к себе домой, в Россию, и не дождался. А подданства как он, так и мама никакого другого не приняли, считая себя подданными старой России, хотя, живя в Австралии, папа уже не мечтал о возвращении домой, видя свой дом разоренным и в беспросветной тьме. Помнится мне, как он, после того как мы приехали в Австралию, купил книгу в двух томах "Новомученики Российские" и в первую очередь стал искать сведения о своем Российском архиерее а, нашедши, тихим голосом сказал: "Убит". На папины похороны мы не поехали, поскольку я уже использовала свой годовой отпуск, да и не так-то просто проехать половину полушария земли. Я предпочла его видеть еще живого.

Торжество Тысячелетия Руси было отмечено и в нашем приходе. За тот год прихожанами был приготовлен мраморный памятник с изображением на нем святого князя Владимира с высеченными словами и датами тысячелетия. Когда памятник был готов, его установили на церковном дворе при входе в церковь.

Прожили мы в маленьком домишке пять лет и решили его продать, а купить дом большего размера. Долго мы присматривались к продававшимся в то время домам, но подходящего как-то не попадало, а однажды мы нечаянно попали в запущенный старый дом, который совсем не думали покупать, но лишь из любопытства почему-то решили пройти по нему и его посмотреть. Прошли по комнатам, посмотрели и ушли, а дома я Нате вдруг сказала: "Ната, как ни странно, а тот дом, что мы ходили смотреть, мне понравился". "Мне тоже", - ответила Ната. Тогда мы попробовали за него поторговаться и все гладко подошло к тому, что мы его купили. Я с самого начала решила, что большую работу по ремонту - поставить новую кухню и кое-что другое - отдам подрядчикам, а всякую мелкую будем делать сами. Дом состоял из двух этажей: на первом находились гостиная с прилегающей к ней небольшой комнатой, столовая, кухня и туалет, а на верху три спальни с большими шкафами в стенах, и ванной комнатой с туалетом. Все стены на нижнем этаже были отделаны некрасивыми панелями, и поэтому я решила их снять. Снимая панели, надо было снимать и дерево вокруг оконных рам, в то время как стены от гвоздей оказались побитыми, а местами они высыпались, образуя большие отверстия. Снимать панели было моей работой, во время которой, к моей неожиданности, я обнаружила, что под ними вместо двух дверных проходов в гостиную оказались две роскошные арки. Трудно себе представить в каком состоянии оказался дом после того, как все панели были сняты. Чтобы панели нам не мешали, мы их сразу же выносили в наш большой гараж, но зато все доски, которым предстояло пойти на свои места, с торчащими из них гвоздями, бросались в кучу. Доски были с трещинами и дырами, но мы, прибив их на место, как и стены, замазывали, ровняли и зачищали до тех пор, пока поверхность не становилась ровненькой. Рассказывается очень быстро, а делать все это заняло у нас очень много времени. Потолок в гостиной и столовой был обит красивыми квадратиками, которые от старости местами отвисли и еле держались. Я решила тот потолок спасти, привинтив квадратики к потолку шурупами, а затем все трещины и поломы замазать и закрасить. Позже людям так нравился потолок, что они спрашивали, где мы покупали такие красивые квадратики. В кухне, в ванной и в нижней туалетной комнате подрядчик поставил шкафы, а замазка стен осталась ожидать своей очереди, что мы потом делали сами. Вообще работы было очень много, а времени мало. Каждый день после службы я приезжала в тот дом и работала до десяти часов вечера, после чего уезжала домой, а утром вставала без пятнадцати шесть, так как работу начинала в семь часов утра. Питалась почти каждый день колбасой, да помидорами с хлебом, так как домой после работы не заезжала и ничего не готовила. Так наш ремонт шел все лето, а в октябре наш маленький дом продался, и мы должны были из него выехать. Кое-как успели постлать ковры в своем новом доме и в него въехать, несмотря на то, что ремонт кухни, ванной комнаты с туалетами не был закончен. Сколько пыли и грязи было в доме во время ремонта! Мне казалось, что от них мы никогда не сможем избавиться, но когда все вымыли и застлали все полы, то никакой пыли, ни грязи не стало, и внутри дом получился как новый. Дом оказался уютным, что не раз высказывалось посетителями в выражениях: "Какой уютный дом!" или "Как у вас уютно!". Дворик позади дома я заказала обнести забором из дощечек, и там у меня был небольшой огород, в котором росли помидоры, огурцы, чеснок, зеленый лук, укроп. Позади дома мне пристроили открытую веранду и залили асфальтом дорожку в гараж. Поскольку перед фасадом земля была неровной, то мы сами ее перекопали и разровняли, засеяв травой. Вообще навели полный порядок как в доме, так и вокруг его.

Мне хочется упомянуть, что мне приходилось работать не только молотком, но и пилой, и дрелью, не говоря уж об отвертках и щипцах. Установивший нам кухню подрядчик, у меня однажды спросил: "Где ты всему этому научилась? У тебя все получается так хорошо". И действительно, не могла же я всего этого знать, не учившись. А научилась я всем приемам таким образом: во-первых, в моей памяти многое осталось с детства, когда я наблюдала за папиной работой, а во-вторых, мне очень помогла одна американская книжка, к которой мне пришлось неоднократно прибегнуть. Когда-то еще в Сан-Франциско в магазине я увидела на продаже дешевые книги, среди которых заметила заголовок "Как ремонтировать старый дом". Я ее купила за один доллар, и она у меня лежала до времени, когда и пригодилась. По ней я научилась как обращаться со старыми стенами дома и подвала. А в нашем подвале мы работали на следующее лето, после чего он стал чистым, подкрашенным, с шкафами из старой кухни и полками для моих маринадов и варенья. Поскольку дома всегда много дел обыденных, то такой долгий ремонт, в конце концов, мне надоел, и последнее я доделывала с нетерпением. Но то, что было задумано, надо было докончить, а надумано было многое. Так, заметив что кое-где можно было устроить между стен шкафы с полками, я решила их сделать, купив для них готовые или уже существовавшие дверки. Потом я приносила в дом доски, размеряла, пилила и строила, в конце работы каждый вечер подметала, а на завтра опять сорила. А когда мы разложили по местам свои вещи, оказалось, что у нас не хватило места для книг, то я решила сделать для них полки, которые потом очень хорошо нам послужили. В конце концов, все было сделано, чему с трудом верилось, и мне можно было свободно вздохнуть. Но этим домашняя работа не закончилась, поскольку дом всегда требует ухода: то надо косить траву, для чего мне пришлось купить косилку, то подрезать деревья, то сажать, полоть и поливать огород, а осенью собирать опавшие листья и зимой сгребать снег с тротуаров около дома, с въезда и у себя во дворе. Поскольку Ната училась, она не всегда могла мне помогать, да и я уже так привыкла все делать самой.

С давних пор у меня было желание поехать в Россию, чтобы посмотреть ее и встретиться с кое-какими родственниками, особенно с теми, что выехали из Китая. Такое время настало в 1992 году, когда я собралась и поехала, хотя не раз слышала высказывания с предостережениями, что туда ехать опасно. Меня заранее предупредили, что там надо одеваться попроще, чтобы не обращать на себя внимание и не вызывать подозрение, что я иностранка. Я это постаралась исполнить, одевшись попроще, а чтобы себя нечаянно не выдать, я решила без нужды с людьми не говорить. Попав на аэродром Шереметьево в Москве, мне бросился в глаза очень низкий потолок здания, сделанный из каких-то металлических отрезков труб, отчего он мне показался настолько толстым и тяжелым, что, казалось, психологически давил на людей, в том числе и на меня. Когда же я вышла из здания на улицу, то предо мной предстала огромная толпа народа прямо у выхода, причем, в той гуще людей, без всякого стеснения, мужчины, разговаривая, плевали прямо себе под ноги. Это мое первое впечатление, хочу ли я или не хочу, но оно всегда встает в моей памяти при воспоминании аэродрома Шереметьево.

На том же самолете прилетел один мой знакомый, которого встретили его родственники, и они, усадив меня в свой автомобиль, повезли к себе, а дорогой рассказывали о встречавшихся на пути более известных зданиях и вообще о городе. По широкой дороге от аэродрома движение шло в обе стороны, причем, вся дорога была разделена линиями так, что в одну сторону шло пять рядов машин. По сторонам ее постоянно были видны различные объявления, но не на русском языке, а на английском, что на меня произвело неприятное впечатление. По нашем приезде меня угостили, положили мне в мешочек еды, так как я в тот же день под вечер вылетала в Алма-Ату, а я сама взять себе еды из дома даже не додумалась, так как от этого уже отвыкла. Своим гостеприимством меня мои новые знакомые удивили и удивили своей заботливостью. Они же увезли меня в аэродром Домодедово и проводили до самых ворот посадки. Когда мы только вошли в здание аэропорта, то открывшаяся передо мной картина меня отбросила в мое прошлое, и я вспомнила г. Урумчи, когда мы были там на вокзале. Люди со своими пожитками ютились прямо на цементном полу, пристроившись кто как может, а многие из них просто уселись на пол, подвернув под себя ноги. Такое же зрелище можно было видеть в Китае где угодно, куда попадали наши народности: уйгуры, казахи, киргизы и калмыки. Встали мы в очередь, но вскоре узнали, что иностранцы пропускаются где-то в другом месте. Прошла я проверочный пункт, и попала в самолет, который потом очень долго пополнялся людьми. В полете, как и в каждом самолете, стюардессы стали беспокоиться о выдаче пассажирам еды и я почувствовала вкусный и вызывающий аппетит запах курицы. Когда летела в Москву, ночью в самолете спать совсем не могла, а днем тоже у меня не было никакой возможности отдохнуть, что для меня не является чем-то новым, но только от этого ли или от чего другого, у меня тогда совсем не было аппетита. Когда же потянулся тот необыкновенный запах курицы, то мне захотелось ее попробовать, а потом и пальчики облизала, настолько курочка оказалась вкусной, какой я уже давно не ела. Главное то, что мясо было не только вкусным, но оно было, если можно так выразиться, ароматно-вкусным, чего нет у мяса на Западе.

Вот я и в Алма-Ате. Не раз я слыхала, что во всех новообразовавшихся государствах бывшего Советского Союза иностранцам надо быть очень осторожными по той причине, что было немало случаев кражи чемоданов и даже убийств людей, ехавших из-за границы навестить своих родственников. Мне также советовали, одевшись попроще, никому не говорить, что я приехала из-за границы. По этой причине еще из дома я написала родственникам письмо, в котором предупредила, что я приезжаю, указала дату моего приезда и просила их встретить меня на Алма-Атинском аэродроме. Из Москвы помогавшие мне люди тоже пробовали им позвонить, но дозвониться не могли, поскольку телефонная связь с тем городом, где они жили, была в те дни прерванной. Однако после моего отъезда они все-таки послали телеграмму, и поэтому я ожидала, что кто-нибудь меня непременно встретит. А у моих родственников произошла путаница с получением моих писем. Когда-то я им написала, что я не смогу приехать, но это было так давно, что я о нем уж и забыла, а они это письмо получили последним и успокоились. Часа в три утра вдруг приходит им телеграмма, извещающая, что я приезжаю в шесть часов утра в Алма-Ату, тогда как они жили в Талды-Кургане, который отстоит от Алма-Аты на расстоянии трехчасовой езды на автомобиле. Они быстро собрались, сели в машину и покатили на Алма-Атинский аэродром. Между тем, выйдя из самолета, я двинулась за всей движущейся толпой, так как никакого объявления не было, что иностранцы должны пройти в другую часть аэродрома, чтобы там получить свой багаж. Пришла я к месту получения багажа, где остановилась вся толпа и жду, когда появятся мои чемоданы, которые все не появлялись. Причем, я заметила, что все вертевшиеся на линии чемоданы почему-то были обвернутыми в белую бумагу и не могла разобраться: таковыми ли они сдавались, или их обвернули во время пути. Как бы то ни было, вертевшиеся чемоданы люди разбирали и с ними уходили, а я стояла и не могла сообразить, что происходит. Встречавших меня, как мне казалось, не было, и я, оставшаяся одна иностранка, которой накрепко было запрещено об этом говорить, не знала, что делать. Ко мне все приставал один таксист с предложением подвезти, на что я ему отвечала, что меня встречают, но он не унимался, отходил на минутку и вновь подходил со словами:

- Где же ваши встречающие? Вот я уеду, и вы останетесь одна, кто тогда вас повезет?

У меня и без него этот вопрос на уме вертелся, а тут, к тому же, как нарочно, моего багажа так и не оказалось, и я решила подойти к стоявшему там служащему, подавая квитанцию. Посмотрел он мою бумажку и говорит: "Да вы не на том месте ждете, идите туда", - и он указал рукой куда мне идти, а подошедший к тому времени таксист услыхал, что мой багаж находился на другом месте, куда идут только багажи иностранцев. Он мне ничего на это не сказал, но предложил свою помощь принести для меня чемоданы. Я в тот момент не знала, что думать и что предпринять, а в голове одна мысль сменялась другой: "Меня не встретили, теперь остается положиться только на себя и на волю Божию. Если им звонить, дозвонюсь ли? Из Москвы ведь не дозвонились. А телеграмма? Кто знает, получили ли они телеграмму? И доходят ли они вообще здесь? А мой багаж? Ведь я не могу носить два больших чемодана да свою сумку с собой. Как же я пойду к телефону, чтобы позвонить? И где я его найду?". Ко всему этому еще и небо было все затянуто тучами, и дождь лил как из ведра. Вообще за минуту времени мне пришлось решить как поступить, и я решила поехать с этим неугомонным таксистом на автобусную станцию, а там пересесть на автобус, идущий в Талды-Курган. Усадил он меня в свое такси, и мы поехали. Едем мы, а у меня ползут всякие мысли: "Вот и попалась. Что же теперь со мной будет? Ведь он со мной может что угодно сделать. Прибьет меня где-нибудь, и никто не будет знать. Может быть, у него уже есть готовая ловушка, и он меня везет туда." Мне казалось, что мы ехали уже вечность, а он все едет и едет. Не вытерпела я и его спросила:

- А автобусная станция находится далеко от аэродрома?

- Да, далековато, на другой стороне города, а вы куда на автобусе хотите ехать?

- В Талды-Курган.

- Я сам-то не смогу, но у меня есть человек, который смог бы вас увезти в Талды-Курган за пятнадцать тысяч рублей. Если вы будете согласны, то вот приедем на автобусную станцию, и я посмотрю, если тот человек там. А не то, что ж вы будете на автобусе мучиться пять часов, когда мой друг довезет вас за три и подвезет к самому дому.

А я сижу и думаю: "Как знать, кто ты и кто тот человек, которого ты предлагаешь? Но я еще посмотрю, привезет ли он меня на автобусную станцию? Если привезет, то, возможно и соглашусь, чтобы тот, другой, отвез меня в Талды-Курган, а не то, действительно, мне надо будет ехать на автобусе, а потом как же я двинусь со станции? Брать на станции такси, иначе не доберусь до родственников. А будут ли там такси? Может быть, у них тут вообще с такси бывают затруднения? Звонить своим? Опять та же проблема, как я двинусь со своим грузом? А такси мне будет стоить пятнадцать тысяч, то есть пятнадцать долларов. Это не плохо, зато он меня довезет до ворот" Пока я рассуждала сама с собой, мы приехали на станцию, и таксист опять спрашивает:

- Ну что решили? Идти мне и искать ли человека, или вы будете здесь вылезать?

Я решила его спросить, хотя и знала, что надеяться на ответ было бессмысленно:

- А хороший ли тот человек, которого вы предлагаете, и можно ли на него надеяться?

- Да, он хороший и надежный человек.

- Ну тогда идите и ищите его.

Побежал он по дождю на станцию, оставив меня в машине, а через некоторое время они явились оба. Переложили мои вещи в другую машину, пересела я, и мы поехали. Новый таксист с каким-то акцентом мне напомнил, что дорога будет стоить пятнадцать тысяч рублей, и поняла ли я правильно? Я подтвердила, но много говорить с ним не стала, так как боялась себя выдать. А мой таксист нет-нет, да и заговорит, вначале просто о каких-нибудь пустяках, а потом вдруг прямо спросил, не из ФРГ ли я. Я никогда раньше не слыхала такого сокращения и поэтому, не поняв его, спросила: "А что такое ФРГ?" Он мне объяснил, что так сокращенно называется Германия. Мои опасения и без того меня не оставляли, а тут он меня, как водой облил. Думаю: "Ах, он узнал, что я иностранка?", но не показывая своего беспокойства, я ему ответила, что из Москвы, на что он ничего не сказал, и мы молча продолжали ехать дальше. Я все воображала страшные картины: "Кто знает, что меня ожидает впереди. Вот мы едем холмистыми степями, которым конца и края не видать, и нигде нет ни души. Что ему стоит заехать куда-нибудь за холмик, прибить меня и свободен, как птица. Кто будет знать, где я и что со мной?" Мне вспомнилось, как брат Коля рассказывал, что когда их вез таксист по Нью-Йорку, как они боялись, наслышавшись до этого о всяких приключениях, там происходящих. А когда таксист завез в грязный район города, то они совсем решили, что оказались жертвой таксиста. Что-то вроде этого случилось и с нашими родственниками, приехавшими из Казахстана в австралийский город Мельбурн. По какой-то ошибке их на аэродроме никто не встретил, и они без языка, не зная что делать, решили сесть в такси, показав таксисту адрес родственников, живших от аэродрома на противоположной стороне Мельбурна. Таксист их повез, но так как по площади Мельбурн очень большой город, и чтобы его пересечь, нужно чуть ли не два часа, поэтому гости из Казахстана не на шутку перепугались, думая что им пришел конец. Так вот и я сидела и молила Бога, чтобы он меня не оставил без своей помощи. Через некоторое время таксист опять спросил у меня что-то о Германии, на что я ему опять ответила, что я не из Германии. Он посидел, подумал и говорит мне:

- А тот таксист, который вас подвез к станции, мне сказал, что вы из Германии.

Ну, думаю, я попалась. Тот-то видел, что мой багаж был там, куда увозят только багажи иностранцев, но, несмотря на это, я вновь повторила, что я не из Германии. Он опять успокоился на некоторое время, но только я ему показалась, думаю, загадочным человеком. Мы говорили о пустяках, а я все всматривалась, не будет ли где-нибудь надписи на дороге куда она идет, но никаких надписей я так и не увидела, а мы все ехали по тянувшейся дороге среди зеленой степи. Часто в русской литературе упоминаются степи, о которых я читала всюду, но видеть ее мне в своей жизни еще не приходилось, а в тот раз у меня оказалась возможность посмотреть русскую степь, и мне вспомнились поэтические ее характеристики в нашей литературе. Размышляя, я думала: "Так вот она какая наша степь необъятная. Нигде ни одного деревца, но зеленые холмики и холмики, как волнистое море". Перед нами дорога шла хорошая, асфальтированная, что было приятно видеть и приятно было по ней ехать, но она была совершенно безлюдной и за весь наш путь не встретилась нам ни одна машина. Иногда, но очень редко, в стороне появлялись какие-то невысокие строения, о которых таксист мне говорил, что это колхозы, а иногда мы проезжали стоявшие у дороги холодные, непонятной формы сооружения с плакатами, которые проезжающим напоминали - какая у них счастливая жизнь, ради кого они так счастливы, и кому должны возносить свою благодарность. А мой таксист так и не унялся, видимо ему уж очень хотелось мне доказать, что он знает, что я не российская, и на этот раз уже с нетерпением мне говорит:

- Понапрасну вы стараетесь скрыть, что вы приехали из-за границы. Ведь я же знаю это. Вы боитесь меня, а я боюсь своих пассажиров. Вы думаете, что я повез бы вас в Талды-Курган, если бы вы были мужчиной? Не только таксисты пассажиров бьют, но и пассажиры бьют таксистов. Вы думаете, что я где-нибудь вас прибью и заберу ваши дорогие подарки?

У меня от последних слов мурашки забегали, а ему ответила:

- Никаких дорогих подарков у меня нет, а просто в доме собрала ненужные вещи и везу их, - а то, что я приехала из Америки сказать я все-таки побоялась, сказала, что приехала из Австралии.

Он поинтересовался жизнью в Австралии, на что я ему ответила, что хуже, чем в Америке, даже если большой разницы на самом деле не чувствуется. Потом я ему объяснила, что выросла в китайском городе Кульджа, на что он мне сказал:

- Хотите поехать в Кульджу? Я вас свожу. Сейчас свободно можно туда ездить.

Если бы было у меня больше времени, я бы, наверно, решила съездить и в Кульджу, но у меня его было мало, поэтому от его предложения отказалась.

В одном месте мой таксист остановился, чтобы налить бензина в свои баки, которые каждый шофер возил в своем багажнике, поскольку бензинок3 по дорогам не было. Вышел мой таксист, открыл багажник, и мне было не видно, что он там с другим человеком делает. У меня вновь понеслись мысли: "Неизвестно, что это за люди? Может быть, они уж знают друг друга и вместе работают и уж вынимают мои сумки и чемоданы из багажника." Мне так и хотелось выйти и посмотреть, что они делают, но сдержалась, так как знала, что если даже и увижу их криминальные действия, то мне это ничуть не поможет. Ничего не случилось, таксист действительно оказался порядочным человеком. Он был не то азербайджанцем, не то афганцем, теперь уже я это не помню. Еще он мне говорил, что его сыновья получили высшее образование, и у них хорошие профессии.

Привез он меня в Талды-Курган, а где находится улица, на которую нам надо было попасть, не знал, так он спросил шедшего по улице человека, который ему и ответил:

- Я как раз иду на ту улицу, если меня подвезешь, я ее тебе покажу.

Посадил его мой таксист, и мы вскоре приехали на нужную улицу, но номера дома мы никак не могли найти. Попали мы в место, где номера были очень близкими к тому, что мы искали, но нужного номера нигде не было, то есть шел какой-то странный порядок номеров, и мы не могли сообразить, где же тот номер, что мы искали? Несмотря на то, что мы спрашивали у живших там людей, никто нам в этом помочь не мог, а в одном доме я попросилась позвонить по их телефону, и меня впустили, хотя и очень неохотно, но набранный мной номер так и не прошел, и я не дозвонилась. Улица, на которой мы были, в одном месте была так перерыта, что на ее средине зияла огромнейшая ямина, и мы решили объехать по другой улице на другую ее сторону. Попав опять на ту улицу, но с другой стороны, мы сразу же наткнулись на дом с нужным номером, а когда у появившегося у ворот мальчика я спросила его фамилию, то он меня просто огорошил, назвав мою девичью. Мне было странно слышать такую родственную мне фамилию от не существовавшего для меня мальчика, жившего где-то так далеко, совсем в другой и не знакомой мне стране. Было странно представить, то, что в то время как я моему дедушке была внучкой, тот мальчик был ему правнуком. Он мне указал, как пройти к моей двоюродной сестре, с которой мы расстались еще в Кульдже. Это была та сестра, которая нас угощала чаем из кипевшего самовара, когда мы, еще детьми, заходили к ней. Через некоторое время после нашей встречи приехали ее брат с ее сыном - моим ровесником, съездившими в Алма-Ату впустую. Оказалось, что они приехали на аэродром, когда я уже уехала, походили вокруг, поискали и вернулись.

В первый вечер по моем приезде сестра накрыла стол, и съехались ее, то есть и мои родственники. Это были мои двоюродные сестры и братья с семьями и сестра нашего зятя Настенька с мужем, что была в Китае и уехала на "родину" из Суйдуна. Рассталась я со своими двоюродными, когда мы были еще детьми, а встретились уж папами и мамами, а как один из них выразился, когда уж головы некоторых мужчин стали "босиком".

Так как я летела две ночи подряд и не могла спать, то в ту ночь спала очень крепко, а на следующий день проснулась в двенадцать часов дня. На улице небо оказалось голубым, и ярко сияло чистое солнце. Умывшись из умывальника на дворе, я прошла в летнюю кухню, которая от дома отстояла в стороне, где моя сестра уже меня ждала. В тот день нам предстояло быть в гостях у сестры нашего зятя Настеньки.

Когда с таксистом я ходила и искала дом, то мне с трудом верилось, что улица в таком большом городе, как Талды-Курган, могла быть такой узкой, не асфальтированной и не ровной с лужами воды посередине. Все заборчики были низкими, неприглядными, а сбиты они были из разнообразных и разноцветных кусочков. Мне потом рассказывали, что все те заборчики строились и поддерживались материалом, который был добыт, хорошо если легальным способом, что менее вероятно, но обычно тем, "кто что стащит". Поэтому каждый из них был настолько уникальным, что два одинаковых заборчика увидеть просто было невозможно. Дворики, правда, были большими, на которых росли свои садики и огороды. У всех, где я была, во дворах были сараи и в них свиньи и куры. Дома внутри оказались не плохими, но безусловно, у одних они были лучше, а у других хуже. Они состояли из нескольких комнат, одной из которых являлась хорошо убранная гостиная с диваном, а иногда и с креслом. На окнах красиво висели занавески, но комнаты все еще белились известкой, а не красились. Холодная вода, не у всех, была проведена в дом через резиновый шланг примитивным образом, однако у некоторых я видела на дворе только колодцы. Горячей воды совсем не было, но были баки, стоявшие в ванной комнате, которые, когда требовалось, нагревались отдельно дровами. В ванной комнате стояла обыкновенная ванна на ножках, а умывальника с раковиной не было, как и не было туалета. Вероятно, на зиму заносился в дом тот умывальник с помойным тазом, что в летнее время стоял на дворе, вода в который наливалась ручным способом. Туалет, по старинке, был на дворе, причем без глубоких углублений в земле, как у нас было в Китае, но в Алма-Ате, где мне пришлось ночевать, туалет был с глубокой ямой. Летние кухни представляли из себя полукухню-полукладовую и были совершенно без удобств, но у людей были газовые печки, а также и холодильники, а были ли они у всех, не знаю. Здесь я привожу не статистические цифры, но то, что мне пришлось увидеть даже в больших и хороших домах.

В городе кое-где стояли "пятиэтажки", как их там люди называли, это хрущевские дешевые, неприглядные снаружи дома, в которых находились тесные квартиры с минимальными удобствами: кухней, горячей водой, ванной комнатой и туалетом. Летом в больших зданиях как там, так и в других частях России, горячая вода отключалась, и народ должен был пользоваться холодной водой.

С родственниками я ездила в продуктовые магазины, в которых на полках стояло несколько стеклянных банок с маринованными овощами и больше ничего. Но в некоторых из них нам удалось застать в очень ограниченном количестве молоко в бутылках и сахар, причем сахар выдавался, только если у человека был для этого купон. Подойдя к продавщице - казашке, я спросила, можно ли мне как иностранке купить сахар без купона, на что последовал отрицательный ответ. Молоко зачастую было уже прокисшим, а чтобы его получить люди утром вставали еще в потемках и шли в очередь. Все это мне напомнило китайские кооперативы, совсем не похожие на какие-либо магазины. Та же беспорядочность, продуктов в минимальном количестве, грубость, никакого уюта, а главное, бесконечная очередь: не столько продуктов, сколько людей. Такие магазины, если их можно назвать магазинами, на такое количество населения были очень редки, и трудно себе представить, как они могли обслуживать людей, если даже были бы набиты продуктами, но я уверена, что продуктов там много никогда не бывало, и так обслуживали народ десятилетиями.

Хотела или нет, но я чувствовала, что попала в прошлое, советское, в такое, что сама испытала в Китае, и передо мной пронеслись картины еще более прошлого времени, когда продавцы с наполненными полками подзывали к себе покупателей, чтобы они уж если не купить, то хоть посмотрели бы его продукт, а покупатели, не останавливаясь, шли и смотрели по их выбору то, что им нравилось. Тогда об очередях люди даже не могли себе представить, их просто не могло быть, а если была очередь, то только разве чтобы попасть на подходивший к берегу через реку Или паром, да вечерами перед праздниками в банях, и это все.

К моему большому изумлению, все продавщицы были казашками, тогда как покупатели почти все были русскими. Этот вопрос меня мучил, но я никого не спрашивала почему так, и при всем этом я видела, как подходили женщины и умоляли продавщиц уступить ей то или иное. Если дословно показать проходившую сцену, то она была таковой:

- Девушка, а можно мне молока?

- Нет, - отвечает продавщица.

- Мне только одну, девушка! Пожалуйста!", - не унималась женщина.

- Нет ни одной, то молоко не для продажи".

- Ну пожалуйста, девушка!

- Да нет же, я уже сказала!

Отходит женщина, не получив молока, причем, как я заметила, на лицах отходивших женщин не видно было ни досады, ни злости, что меня очень удивило, а они принимали все как есть, вероятно, это уж вросло в их жизнь, и люди к этому привыкли.

Попала я в магазин, где продавалась всякая утварь, в узком смысле этого слова, и сельскохозяйственные орудия труда. Прошла я по рядам и увидела русский топор, который в переводе на американские деньги стоил тридцать пять центов. Я заинтересовалась им и решила его купить, не потому, что он мне был нужен, а просто потому что ничего другого, что бы я могла купить, вообще в магазинах не было. Затем, попав на какой-то почти пустой базар, я увидела жаренные на масле пирожки и решила их купить для пробы. Ничего подобного не ожидала. Они оказались настолько невкусными, что было трудно их есть, и я не могла сообразить, как можно что-то так невкусно приготовить? Простое поджаренное на масле тесто и то бывает очень вкусным, а тут пирожки! Тогда я вспомнила мясные уйгурские пирожки, что продавались в Кульдже до коммунизма. Какими они были вкусными! Вероятно, за период коммунизма люди разучились вкусно печь и готовить, а другого ответа на это я не могла придумать. А когда я с сестрой зашла в туалет, то он меня просто ошеломил. Я уж совсем позабыла, что такое может быть. На полу были просто наложены доски с множеством отверстий и никаких загородок. Невольно мне тогда пришла мысль: "Сколько Ната потеряла, не посмотрев этого". Ей ведь даже во сне такое присниться не может, а тут реальная жизнь просвещенного столетия. Даже я, испытавшая такую жизнь в прошлом, себя почувствовала не на месте. А если вспомнить Китай, нашу школу, то там все-таки хоть одно отделение закрытое да бывало, а тут, ничего. Мне не хотелось верить, что наши русские настолько ли забитые жизнью или по какой другой причине не могут устроить для себя простых, обыденных удобств. Или это отсечение бюрократических начал? Война против всякого приличия? Что же еще другое? Вышла я оттуда, и меня разобрал смех. "Да, - подумала я - в полном смысле слова "общественная".

Потом мы проехали на кладбище, где был похоронен муж сестры, над могилой которого стоит крест, как полагается, что было очень приятно видеть в то время, как тут же неподалеку стояли роскошные памятники с пятиконечными звездами. Смотришь и не понимаешь, что бы это значило? Крест и звезда. Крест - символ Христа. Победа жизни над смертью. Что же такое звезда? Значит тоже символ? Чего же? Во что те люди веруют или веровали, что по их смерти им ставятся звезды? Ведь это говорит о их какой-то вере? Мы знаем, в мире существуют две силы: Божия и сатанинская - добро и зло. Мы, христиане, веруем в Бога, что есть добро. Если они не веруют в Бога с таким воинственным протестом, значит они на стороне сатаны и символ их есть символ сатаны. Как страшно! Сами для себя люди избрали не добро, но зло. Неприятно находиться между такими могилами. Веет от них каким-то неприятным холодом.

После кладбища мы проехали на русскую частную ферму. Ферма оказалась настоящей, отчего было душе радостно. Ходили за изгородью здоровые розоватые свиньи со своим хрюканьем, но хозяин очень жаловался на всякого рода притеснения со стороны властей. Он говорил, что не дают развернуться, и при таких условиях просто невозможно работать. Мне было его жаль и очень хотелось, чтобы он смог выдержать и провести в жизнь такое начинание, как частная ферма.

Через два дня после моего приезда мы на автомобиле брата поехали в город Сарканд на мамину родину, о которой так много хорошего и страшного рассказывала мама. Это был город постоянных воспоминаний, которые, как нить подкрепления или живительная нить, подкрепляющая саму жизнь, тянулась рядом с моими родителями, особенно с мамой. Папа часто вспоминал и Сибирь, где не росли помидоры, и еще другие места, а для мамы Сарканд был из родин родина. Так вот в этот заветный Сарканд мы и поехали. По дороге ничего интересного не было, разве только кое-где поселения казахов и на горах их кладбища. Наконец вдали на юго-востоке показались растянувшиеся синие горы, загнувшиеся с южной стороны на восток. К ним мы и направились. Город Сарканд оказался расположенным у самого подножия восточных склонов тех гор, тогда как с другой стороны города простиралась равнина. Когда мы въехали в город, я обратила внимание на уличные дороги, которые были сухими, но с глубокими ямами и, конечно, неасфальтированными. У меня в голове мелькнул вопрос: "Почему наши неасфальтированные дороги в Кульдже были летом ровными, и никаких ям на них не было, а тут везде ямы?" - но до ответа так и не додумалась. С помощью людей нашли мы дом моей двоюродной сестры - дочери той самой маминой сестры, которую она в военное время носила на своей спине. С этими родственниками я никогда не встречалась, но переписывалась, и вот тут произошла наша первая встреча. Сестра тут же позвонила своей другой сестре на работу, и та тоже вскоре пришла, чтобы встретиться. Пошли мы все вместе пешком по городу и вскоре оказались около речки, о которой я тоже не раз слыхала от мамы. Дорога по-над речкой оказалась асфальтированной, вероятно как раз это и была та дорога, по которой, по маминым воспоминаниям, мой дядя Алеша прокатил на кошевке девочек. С высокими берегами речка оказалась быстрой, с каменистым дном и с разбросанными по ней большими камнями, что говорило о том, что она временами бывала полноводной и бурной. Речка мне очень понравилась, и я от ее красоты просто радовалась и летала, а спустившись вниз, играла ее чистой, быстро несшейся и сверкавшей на солнышке водой, напоминавшей наши кульджинские реки. Берега ее до самой воды были травянистыми, на которых росли и разные деревья. Не хотелось мне оттуда уходить, но надо было идти дальше, и мы, вновь поднявшись на верх берега, по хорошему мосту перешли на другой берег и вскоре оказались у места, где раньше стояла землянка бабушки - маминой мамы, которую она построила с работниками после того, как их старый дом сгорел. В той землянке она прожила до самой своей смерти, после чего землянка была снесена, и на ее месте оказался просто заросший пустырь, в окружении которого никаких домов не было.

Писала мне в письме моя двоюродная сестра: "Бывало бабушка выйдет из дома, сядет под навесом и там долго сидит, о чем-то думая, наверно о своей дочери Шуре". Ей было о чем думать: мать и одну дочь зарезали в ее доме, сына убили на войне, а одна дочь где-то скитается. А вот что мне сообщила о бабушке внучка четвертой ее дочери, с которой я еще не встретилась: "Баба Катя была высокая, работящая, чистоплотная. Всех знакомых людей приветливо встречала, угощала тем, что имела и очень скучала по своей старшей дочери (Шуре) - вашей маме. Она была удивительной собеседницей, много-много рассказывала о своей жизни, о революции, о своем муже. Дедушка был небольшого роста и был большим любителем охоты и рыбалки, а звали его Сафон. Умер он рано. Ходил искать украденных лошадей и когда переходил через речку застудил почки, отчего и умер. Жила бабушка в маленькой земляной хате, а в первой не отапливаемой комнате у нее находился погреб. Помогали бабушке дочери и зятья, чем могли (кто дров напилит, кто мешок муки даст), а в основном она жила на пенсию 27 руб (очень маленькая пенсия, и получала она ее за своего погибшего на войне сына). Больше всего с бабушкой жили дети сестры моего отца (бабушкиного внука), а в старости ей помогали и доглядывали за ней соседи: поливали огород, мазали крышу, вызывали скорую помощь. Никому она не надоела, оставив о себе светлую память и теплые воспоминания. Похоронили ее хорошо, одели в то, что ей прислала баба Шура из Австралии и отпевали в церкви. Пока не уехали из Сарканда, мы все время ходили на ее могилку, а теперь не знаем, что там творится."

Оттуда мы направились к той маминой сестре, с которой во время войны мама была в плену. У тети в то время шла побелка комнат, и вся мебель была свалена в кучу, а она сама сидела на убранной кровати. Она оказалась крупнее моей мамы и на нее не похожей, но когда она пошла, то я заметила, что ее ноги были точь- в- точь мамины, особенно пятки. С другими мамиными сестрами я не встретилась по той причине, что, как мне тогда показалось, они жили в других городах, а я там провела всего одну ночь и день. Но зато я встретилась еще с одним родственником - троюродным братом по линии папы, который никогда в Китае не бывал. Когда мы поехали утром к нему, то привезшие меня из Талды-Кургана сестра и брат вначале заехали к их знакомым, а потом подъехали к нашему общему родственнику, куда мы с самого начала и собирались поехать. Я же почему-то не поняла и думала, что они опять заехали к своим знакомым, и не обращая внимания ни на что, сидела с ними около цветов и деревьев и ждала, когда они закончат свое посещение. Хозяин старался мне уделить внимание, а я как-то неучастливо отвечала на его вопросы и ждала, когда все кончится. Затем меня хозяйка провела внутрь дома, показала как живут, где все говорило, что люди живут неплохо. Их дом оказался очень хорошим с большим огороженным двором и сараями, а во дворе был сад и огород. Он стоял на горке и от него расстилался красивый вид. При въезде во двор стояли большие ворота с калиткой, что мне очень напомнило Кульджу. Затем нас пригласили в летнюю кухню за стол, а за чаем я решила спросить, обращаясь ко всем:

- Кем же вы друг другу приходитесь?

- Братья и сестра, - мне отвечают. А я не поняла, и думаю: "Какие же братья?" Тогда я хозяина спросила:

- А какая ваша фамилия?

Он назвал мою девичью фамилию, и только тогда я поняла у кого я нахожусь.

- Что ж вы мне не сказали, что мы у родственника? - говорю я своим. А они мне:

- Мы ведь с самого начала ехали сюда.

Да, мы ехать то ехали, но доехали ли? Хорошо, что я спросила кто они, а не то уехала бы и не знала, что была у родственника. После такого знакомства мы разговаривали уж как родственники. Потом мы попали еще в три родственных дома, после чего должны были возвращаться в Талды-Курган. Так в один день у меня произошло столько приятных встреч, только жаль, что у меня не было больше времени, чтобы встретиться с остальными и побыть с родными подольше.

На следующий день сын моего двоюродного брата с женой и дочерью повезли меня на автомобиле в Алма-Ату. Перед тем как выехать из города, я попросила моего племянника подвезти меня к церкви, и я зашла в нее на минутку, так как день был воскресный, и в церкви шла служба. День нашей поездки был ясный и приятный, и когда мы выехали из Талды-Кургана по сторонам дороги вновь проносилась та же "необъятная степь". Остановились мы у стоявших около дороги стенок, то есть у места "отдыха", а там оказалось, что одна часть их предназначена для мужчин, а другая для женщин. Стены были просто железобетонные без крыши и без дверей, а меж стен куток шириной метра в полтора, где было негде наступить, то есть вся земля оказалась занятой. По моей привычке перед тем, как сесть в машину надо было помыть руки, а особенно после виденного за стенками, но помыть их было негде, и я обратила внимание на большую лужу на равнине, образовавшуюся от дождевой воды. Вода в ней стояла чистая, и я этим воспользовалась.

Город Алма-Ата расположился у подножия высоких гор, а местами и сам лежит на невысоких горках, и он мне понравился. Город утопал в зелени, по нему пролегали ровные широкие асфальтированные улицы с множеством машин, с хорошим городским транспортом и оставшейся стариной. Люди были хорошо одеты, женщины в красивых платьях и на каблучках, особенно казашки. Как мне потом объяснили, то оказалось, что казашки могли хорошо одеваться потому, что их отцы и мужья заняли все лучшие места по службе, откуда русские были убраны. Однако у каждого казаха начальника был русский помощник, который и исполнял порученную ему работу.

Привезли меня к русским, тоже когда-то выехавшим из Кульджи, которые меня очень хорошо приняли. Когда я поинтересовалась, знают ли они, где живет мой бывший одноклассник, назвав его имя и фамилию, то мне ответили, что он живет почти рядом и можно будет к нему пройти. Мне было очень интересно встретиться с ним, и мы отправились. В первую пору нашей встречи, когда мне сказали, что это он, я смотрела на него и старалась в этом совершенно новом для меня лице увидеть хоть что-то знакомое, но увы, чего-либо старого, закрепившегося в моей памяти от школьных дней в его лице просто не было. Не только возраст, но и жизнь наложила на его лицо свой отпечаток, который совсем не подходил к облику того веселого и беззаботного подростка. Прошло тридцать шесть лет после того времени. Мне вспомнилось в тот момент, как он вместе с другими русскими поехал на "родину", а вместо того оказался, как и я, "за границей". Какой абсурд!

Это просто измученному русскому человеку был пущен очередной плевок в лицо, чтобы над ним потом еще и посмеяться. Как не удивляться этому! Всюду видишь русские лица: и толпы русских, и очереди русских, и продающих с рук свои последние вещи, чтобы как-то прокормиться, тоже русских, да все русские и русские, а страна называется "Казахстан". Не говорит ли это о том, что русские не имеют и не имели при коммунизме никакой власти? Иначе как бы они могли допустить, чтобы часть России, в которой проживает такое количество русских, а казахов в общей сложности не большинство, где вся цивилизация, хоть и отставшая, находится среди русских, а не казахов, вдруг откололась, назвав себя "Казахстаном"? Страна без участия народа смогла как-то отделиться, когда народ даже не был спрошен, хочет ли он такого отделения или нет? Конечно, боятся того, что если русским дать продвинуться, то Казахстана не станет. Вот почему и были назначены на все посты начальниками казахи с папками бумаг в руках и русскими, знающими дело, помощниками. По той же причине во всех магазинах продавщицами были казашки, а не русские, в то время как стояли очереди русских людей. От себя я здесь ничего не прибавляю. Это случившийся факт истории русского человека. Дошло до того, что русским не стали давать не только работать, но и жить, а защитить, как другие страны защищают своих граждан, их некому. Страна их просто продала по новомодной традиции "рабства".

Мои родственники грустили, рассказывая о том, как им живется: "Не знаем, что делать. Если продать дом и переехать в Россию, то, во первых, его хорошо не продать, а во вторых, от продажи половину заберет государство. Что же нам останется? А там на что себе купить дом? К тому же неизвестно будет ли там возможность найти работу? А в будущем, говорят, казахское правительство совсем не будет разрешать получать деньги от продажи домов. Просто не знаем, как нам поступить". Да, много перенес русский человек, как-нибудь перенесет и это. "Не в силе Бог, а в правде". По делам наказал Бог наш народ, и если он раскается, то от Бога же получит и свое избавление, а пока что Бог все еще милостиво ждет, когда его блудный сын одумается и вернется в дом Отца своего, чтобы встретить его с распростертыми руками. Тогда такому сыну всякие Казахстаны, Туркестаны, Узбекистаны и все другие "станы" будут совершенно безразличными. Главное для него будет то, что он вновь стал сыном Отца своего, и Отец ему во всем защита. Не эти ли "станы" держали русский народ под своим игом, тоже не без воли Божией, четыреста лет, и что потом стало?

Мысли забежали вперед, и я отклонилась от нашей встречи, о которой мне тоже хочется вспомнить. Объявив, что я его бывшая одноклассница седьмого класса, я предложила ему подумать и угадать, кто я. Думал он, думал, принес фотокарточки, стали мы всех вспоминать по ним, называя их по именам. Он видел, что я действительно всех знаю, кто с ним учился, но вспомнить меня он так и не смог, а на его фотокарточках меня не оказалось. Когда я сказала свое имя и фамилию, он немного подумал и вспомнил: "Да, конечно, ты же мне математику решала!" "А однажды мальчишки меня за тебя побили, и я не жалею". "А помнишь когда тебя хотели мальчишки снегом засыпать, кто заступился? Это был я!"

То, что его когда-то мальчишки побили, для меня было новостью, а обо всем другом мне было очень приятно вспомнить. Вообще, это была приятная встреча, он мне показал его художественные изделия - картины русских сказок, которые он написал красками и при этом использовал отрезки проволоки и кусочков металла. Картины были просто превосходными, я смотрела и восхищалась ими, а он мне потом добавил: "А работаю я маляром". У меня невольно вырвалось: "Вот у нас бы такие картины продавать!". Все рассмеялись: "А здесь никуда не двинешься. Сгниешь с талантами". Бедный мой одноклассник курил папиросу за папиросой. В то время как внешне он очень изменился, однако в разговоре я смогла заметить в нем того старого моего одноклассника, который сохранился в моей памяти.

Тут приехала его сестра, которую я помню тоже как ученицу, и у нас завязался разговор, и полились жалобы на жизнь, на несправедливость и пр. Затем они усадили нас за стол и по-русски угостили. Человек, привезший сестру одноклассника, предложил свои услуги повезти меня на следующий день за город и показать окружающую Алма-Ату природу. Поехало нас трое: я, хозяйская дочь и тот человек. Приехали мы в горы, где когда-то проходили олимпийские игры, поднялись по многочисленным ступенькам приблизительно на половину очень высокой горы, где шла горизонтально асфальтированная дорога. Оттуда был хорошо виден олимпийский стадион с его железобетонными сооружениями. Сколько там вложено людского труда и капитала, а какая от этого польза, по крайней мере местному населению? Как-то грустно было смотреть на эти распластавшиеся между гор холодные сооружения. Был какой-то кричащий диссонанс, что-то не подходило, не координировало. Как страшная раковая опухоль села на никем не тронутую природу гор и, разъедая ее, наслаждалась этим. Просто, цементные глыбы не соответствовали той природе, что на душу нагоняло глубокую тоску. Бывает ведь такое! Смотришь на что-нибудь, и душа радуется, как у меня она радовалась, когда я смотрела на Саркандскую реку, а здесь нет, здесь тоска. Как интересно, душа сама избирает себе над чем порадоваться, а над чем погрустить. Внизу наш шофер угостил нас шашлыком, и мы поехали в обратный путь, а по дороге мои добрые приятели обратили мое внимание на тянувшиеся по-над дорогой высокие сплошные стены, у ворот которых стояли люди в военной форме, впускавшие внутрь только "избранных". "За этими стенами находятся дачи известных лиц еще старого режима", - объяснили мне.

Возвратившись в город, мы двое решили выйти из автомобиля, так как мне хотелось посмотреть на красивый большой собор, вокруг которого растянулся парк со скамеечками. Жаль, что храм был закрыт, и внутри я его не могла увидеть, а был ли он тогда действующим или нет, не знаю, но вероятнее не был, так как никакого жизненного дыхания около него не было.

В тот вечер возивший нас шофер с женой пригласили нас двоих и моего одноклассника с его сестрой к себе, где мы провели очень приятное время, а на следующее утро одноклассник с девушкой, у которой я останавливалась, на такси увезли меня на аэродром.

Когда я уж была дома в Америке, получила письмо, в котором сообщалось, что моего одноклассника уже в живых нет, ему кто-то всадил нож в сердце на улице во время небольшого спора группы людей, к которой он подошел, идя с работы. Случились же это буквально через пять или шесть недель после нашей встречи.

Прилетела я в Москву и с моим багажом опять случилось то же самое, что случилось в Алма-Ате: мой багаж увезли неизвестно куда. Бегала я в поисках своего багажа и, наконец, нашла его внизу на площади аэродрома. Забрав его, я села со всеми там бывшими на автобус, что ходил по площади аэродрома, и он нас довез до определенного места, где я сошла вместе со всеми. Мой чемодан оказался для меня тяжелым, и поэтому какой-то русский господин, конечно, не местный, взял его у меня, чтобы помочь донести в здание аэродрома. Так я ушла, не спохватившись, что среднего размера сумку, в которой были все мои вещи, я оставила на сиденье автобуса. Донес господин мой чемодан до места, где стояла его машина и предложил мне свою услугу подвезти, но я, поблагодарив его, отказалась, так как меня мои знакомые должны были встретить. Опять я понесла свой тяжелый чемодан, все еще не спохватившись, что со мной нет моей сумки. Посмотрела я вокруг, но встречавших меня нигде не было, и я решила стать в сторонке и отдохнуть. У меня с собой, кроме чемодана, была еще ручная сумка, мой дождевик и пластиковая сумка с калачиками, которых напекла в дорогу моя сестра в Талды-Кургане. В тот момент пришел встречавший меня человек, и я, радехонькая, взяла свои маленькие сумки в руки, и мы пошли к машине. Когда мы уж немного отъехали, не знаю почему, я вдруг спросила:

- Вы вещи мои сложили в машину? - на что последовало:

- Да.

- А мою синюю сумку?

- Какую синюю сумку? Нет синей сумки там нет.

Меня бросило в панику: "Где же я ее могла потерять?" Думала, думала и мне пришло на ум: "В автобусе". Пошли мои мысли кружиться: "В России потерять сумку и найти - это невозможно. Как же я буду здесь находиться без моих вещей? У меня ведь абсолютно все в той сумке". Встретивший человек меня успокаивал: "Ничего, мы ее сейчас найдем", - а в глубине души он, конечно, знал, что найти ее - чудо. Пошли мы на площадь аэродрома, где ходили автобусы, развозившие пассажиров и, найдя один из них, вошли в него, но он оказался не тем, в котором я ехала. Человек, с которым я пришла попросил шофера объявить по рупору о оставленной в автобусе сумке, на что он не согласился, сказав: "Объяви сам". Тогда мой помощник взял рупор и объявил о потере. После этого мы пошли в контору, где объяснили случившееся, на что получили ответ: "Да, в одном автобусе была найдена какая-то сумка". Эта сумка оказалась моей, которую через несколько минут после этого я получила.

К вечеру того же дня меня усадили на поезд, идущий в Санкт-Петербург. Чтобы было менее опасно, мне купили место в купе, и когда меня привели в поезд, объяснили, что меня может там ожидать, чтобы я была в курсе дела и действовала не как иностранка. В купе я получила нижнюю полку, а напротив поселилась какая-то женщина. Мы были довольны, поскольку больше никого в купе не было. Время было позднее и на улице уж стемнело, когда вдруг к моей соседке подошел кондуктор и говорит:

- Вам придется полезть на верхнюю полку, а здесь я уложу пьяного человека.

Ей не хотелось лезть на верхнюю полку, но кондуктор не унимался:

- Понимаешь, он пьяный. Если свалится с верхней полки и разобьет себе голову, что я буду за него отвечать, что ли?

Нехотя, но соседка моя согласилась занять место на верхней полке. Кондуктор привел пьяного и усадил на нижнюю полку, но он долго не сидел, а пошел в коридор к окну. Не знаю, почему моей соседке захотелось, чтобы тот пьяный мужчина ложился на свое место, она подошла к нему и говорит: " Я здесь постою, а вы идите, раздевайтесь и ложитесь". А он посмотрел на нее очень внимательно и произнес: "Интересно". Ей ничего не оставалось делать, как от него уйти. Купили мы постельное белье и улеглись спать, а наш сосед так и остался стоять в коридоре у окна.

Проснувшись утром, наш сосед оказался совсем нормальным, и он сидел с соседкой, вероятно обдумывая, что с ним было. Соседка его спросила, как спалось, а он в ответ:

- Спалось то хорошо, да не знаю, где моя сумка?.

Тут соседка рассказала ему, что вечером случилось, а он ей очень удручающе:

- Как, я Вас согнал с места?! Как нехорошо получилось. Вы уж меня простите - причем повторил "простите" несколько раз.

- Идите, найдите купе, в котором Вы вчера сидели, сумка Ваша наверно там до сих пор лежит" - сказала ему его соседка, и он послушно встал и пошел, а через некоторое время пришел с сумкой.

Человек тот был особенным, не таким как все, и был он просто интеллигентом, с которым было легко общаться. Между ним и соседкой завязалась беседа о тяжелой жизни и так далее, а я, чтобы себя не выдать, решила помолчать, да к тому же мне было интересно послушать их. Одетый в хороший костюм тот мужчина по виду и мягкому разговору походил на заграничного русского человека, но в то же время, когда у них завязался разговор о жизни, он высказывался как местный житель. Может быть он, как и я, скрывался и не хотел показать, что он человек из-за границы?

Ночь была очень холодной, в то время как в одном окне коридора не было стекла, отчего дуло внутрь поезда холодным ветром. Хорошо, что у меня с собой был дождевик, который я чуть не оставила в Алма-Ате, да уж хозяйка мне о нем напомнила, после чего я старалась его больше не вынимать, а держать в своей сумке.

Оставив чемодан в Москве, я была налегке, и передвижений уж больше не страшилась, а когда прибыла в Санкт-Петербург, взяла такси и приехала по адресу к людям, у которых, по уговору, я могла остановиться. Приехала я очень рано утром, когда хозяйка собиралась на работу, а я, получив объяснение как доехать до Зимнего Дворца, что они называют Эрмитажем, решила пойти с хозяйкой, чтобы она мне показала как пользоваться метро и указала направление. Вошли мы в метро, купила она для меня жетонов, и мы поехали по эскалатору. Смотрела я и глазам не верила, на какую глубину мы спускались. Такого я не ожидала. Внизу на станции две линии, и я вначале не могла понять того, что по каждой из них поезда шли только в одном направлении. Мне надо было переключиться от старого понятия, которое у меня сложилось от городских поездов Австралии, когда поезда по любой стороне станции могли идти в любом направлении и в разные части города в зависимости от объявления, которое появлялось после отъезда каждого поезда. Меня крайне удивило и то, что поезда в одном направлении проходили каждые две минуты. Мне в это трудно было поверить, и это меня заставило вспомнить, как мне приходилось ждать десять-пятнадцать минут в рабочие, а в не рабочие до тридцати и больше минут в Австралии. Меня поразило метро и тем, что оно все было выложено мрамором с такими же каменными столбами и ступеньками, очень часто многочисленными. Заговорив о мраморе, мне вспомнился случай, когда я попала в Московском мебельном магазине в просторную туалетную комнату и поразилась тем, что все ее стены были тоже обложены мрамором.

Как мне было указано, я вышла из метро и вместо того, чтобы сесть в троллейбус, решила пешком дойти до Зимнего Дворца. Идти надо было далеко, но зато я посмотрела город, реку Неву с ее уникальными мостами. Мне с трудом верилось, что я нахожусь в том месте, о котором так много приходилось читать, особенно у Достоевского. Тут и река Нева, и Невский проспект, и мосты - все это давно уж знакомое по книгам, но отдаленное расстоянием. Читая, в воображении я уже ходила по улицам и мостам, входила в дома, в квартиры и все видела, как наяву. А тут стою и не узнаю свои запечатленные картины и вижу все не так, как мне когда-то представлялось.

По дороге на одной из улиц по правую сторону я увидела большой храм, о котором позже узнала, что он был Казанским собором, но, к сожалению, я в него так и не попала, так как он был не действующим и по воскресеньям закрыт.

Целый день я провела в Эрмитаже, и какой только красоты там не видела! Меня особенно поразила выставка русских мастеров-художников, где под микроскопом показывались их рисунки на разрезе волоска. Я просто не могла ими налюбоваться.

Всего виденного мной не опишешь, а главное я побывала в Исаакиевском соборе, на воскресной службе в соборе Александра Невского, на Смоленском кладбище у часовни блаженной Ксении и в Петропавловской крепости.

Меня поразило, что в основном город состоял из построений дореволюционного периода, причем старые здания очень отличались от новых построек, красота которых блекла перед старинной красотой. Несмотря на то, что семьдесят с лишним лет они вообще не ремонтировались, они все еще находились в хорошем состоянии, что говорит об их крепости, однако без присмотра хозяина их низы оказались обитыми, в то время как многие их двери, с копившейся десятилетиями вокруг них никем не тронутой пылью, были наглухо забиты. А вообще я там увидела столько красоты, что невольно задавала вопрос: "Если ее сейчас так много, то сколько же ее было до революционного разбоя, отнятия, грабежей и вывоза за границу?"

Пробыв в Санкт-Петербурге дня четыре, я села в поезд, идущий в Киев. Надо сказать, что люди, у которых я жила, меня приняли очень радушно и помогли мне во многом. Кроме того они купили для меня билет, что сделать там не очень просто, и посадили на поезд. Мест в купе не было, но зато я вновь имела нижнюю полку.

Поезда мне там понравились тем, что ночами люди могли спать на полках, что являлось роскошью в сравнении, как мы, помню, ехали в Австралии из Мельбурна в Бризбен, сидя на сиденьях плечо к плечу.

Перед моим выездом в Россию, еще в Америке, мне встретился один человек - украинский американец, не говоривший ни по-русски, ни по-украински. Он до этого ездил в Россию несколько раз, и всякий раз с ним случались необычайные приключения. Так вот он, узнав, что я еду в Россию, мне однажды говорит: "Ты знаешь, там ужасно! Такая в поездах грязь! А туалет! В него просто страшно заходить! При этом все, что испражняется, падает прямо на железную дорогу. Я тебе говорю правду. Вот поедешь, сама посмотришь". Я поехала и сама увидела, что он говорил правду и опровергнуть его слова нечем.

Дорога из Санкт-Петербурга в Киев длинная, и я, не зная чем заняться, то посматривала на своих соседок, то в окно или прислушивалась просто к говору. Мои соседки, ездившие в поездах не в первый раз, знали как обособиться от остальной публики. Они во входе повесили простыню, и мы оказались в своем купе. В разговор с ними я старалась не вступать, поскольку в своих мыслях я уж не раз себя ловила, что могла что-нибудь сказать, что меня сразу же выдало бы как иностранку, чего я опасалась. Что мои соседки думали обо мне - не знаю, но однажды одна из них обратилась ко мне и говорит:

- Я знаю, откуда Вы. Вы из Прибалтики.

- А как Вы узнали? - спросила я.

- По говору.

- Нет, я не из Прибалтики, - сказала я, но потом подумала и решила, что не надо было мне отказываться от Прибалтики, а не то она, может быть, теперь догадается, кто я.

По дороге мне было интересно смотреть на окружающую местность и природу, и я заметила, что за всю дорогу не было гор, но всюду по сторонам дороги стояли деревья. Значило ли это, что поезд шел все время по лесу, или это были ряды специально посаженных деревьев, чтобы отвести любопытный взгляд от реальной жизни, непонятно. Как бы то ни было, людей можно было видеть только на станциях, на которых пассажиры иногда выбегали из поезда и вставали в очереди что-нибудь купить, а потом еле успевали заскочить в поезд перед его отходом. Наконец, люди зашевелились, прокатился поезд по длинному мосту, и мы въехали в город. На станции меня встретил один знакомый человек, и я опять оказалась как бы со своими.

Мои знакомые меня приняли очень хорошо, потом водили по городу и по всяким музеям. Один раз я с хозяйкой попала в Киево-Печерскую Лавру, а когда мы вошли во двор, услыхали монашеское пение и увидели группу монахов, несших раку с мощами из большого храма, а за ними шедшую толпу людей. Мы пошли за ними, надеясь попасть за мощами внутрь здания, но оказалось, что за монахами дверь прикрылась, и никого внутрь не впустили. Обходя монастырь, мы заметили чего-то ожидавшую большую толпу людей, и, заинтересовавшись, спросили, кого они ждут, на что нам ответили: "отчетчика". Тут же среди людей я увидела одного мужчину, просившего подаяние. В тот момент как я ему подала, из его рук выпала на землю сумка, в которой зазвенели пустые бутылки, что и выдало, на что собирал человек деньги.

Долго нам пришлось ждать, когда разрешат паломникам спуститься в ближние и дальние пещеры, а когда мы спустились, почему-то людей с нами не было, и мы вдвоем пошли со свечами в руках, прикладываясь ко всем иконам святых. Вдруг я услыхала позади голос монаха, говоривший: "Матушка, идите направо". Я взглянула направо и увидела как бы ответвление пещеры и пошла туда. Так мы, прикладываясь к иконам, шли вдвоем довольно долго, а когда вышли, я посмотрела на свою спутницу и увидела ее растерянный вид. Вероятно, она того не ожидала, что ей пришлось пережить в пещерах.

Была я и в Софийском соборе, а на Троицу попала во Владимирский собор, где служил в тот день только что запрещенный Московской Патриархией митрополит Филарет (Данченко), образовавший новое украинское ответвление. На проповеди он очень долго говорил на эту тему, приравнивая себя к гонимым, а за что он оказался гонимым, я от него так и не услыхала. Не забыли мы пройти и на Владимирскую горку, где стоит высокая статуя святого князя Владимира, откуда был виден весь Киев с рекой Днепр.

Мне очень понравился музей хат и старинных церквей, построенных по склонам гор за городом, с их убранством и традициями старины. Там были хаты богатых, середняков и бедняков, различаясь лишь в размере, но тип всех хат был один. В углу хаты стоял стол, а над ним на полке-угольнике иконы, украшенные вышитыми полотенцами. По-над стенами тянулись деревянные лавки (скамейки) и стояла кровать. Всегда у входа была русская печь, а полы у всех хат были земляными. При входе у каждой из них были сени, откуда поднималась лесенка на чердак, где над печкой была устроена коптилка для копчения мяса и рыбы. Чердак над комнатой был пустым, а раньше он использовался для хранения всяких вещей. Если хозяин был побогаче, то напротив комнаты в сенях была еще одна дверь, ведущая в другую комнату, которая зимой не отапливалась. Во дворе располагались сараи и были устроены подземные погреба, а также часто стоял колодец с крышей, а в стороне находились огороды. Заборчики вокруг двора были плетеными и поэтому не солидными, откуда и слово "плетень". Мне показалось интересным, что стены хат были плетеными из прутьев и сверху обмазанными глиной, а все крыши покрыты соломой. Понятно, что отоплением служила русская печь, которую топили каждый день и каждый день пекли в ней свежий хлеб. В ней же варили себе всякие супы и горячие обеды.

Зашли мы в расположенную на тех же косогорах какую-то действующую украинскую церковь и как раз попали на крестины. Стояло вокруг купели человек двадцать, и крестины совершались сразу над всеми вместе. Крещения в воде у них не было, а только окропил священник их головы водой. Белых рубашек они тоже не надевали, но вместо этого на плечи накинули даже и не белые тряпки. Мне это очень не понравилось, а бедный народ не знает, что он теряет, а если бы знал, так от священника потребовал бы. К сожалению, и священники поклонились нахлынувшей новизне, не боясь греха; неужели им безразлично, спасается ли он сам и водимый им народ, что есть охлаждение к вере, предсказанное как самим Господом, так и пророками и святыми отцами!?

Видела я и историческое сооружение - Золотые Ворота. В общем, мое пребывание в Киеве было интересным, ходили мы много, даже водившие меня бедные мои хозяева устали. Пришли мы однажды уже вечером домой, а хозяин сел от усталости с большим вздохом, отчего я, не удержавшись, рассмеялась, и ему стало смешно.

Наконец, и из Киева мне настала пора уезжать, меня проводили, усадили на поезд, и я отправилась в Москву. На этот раз я получила место на верхней полке, а так как ночь была очень жаркой, то наверху было неприятно оттого, что там было еще жарче. Три остальных полки заняли, как мне показалось, муж с женой и их знакомая. Днем они все время разговаривали между собой, что мне очень подходило, и я могла сидеть, не вступая ни с кем в разговор. В обед они решили пообедать и начали выкладывать на стол свою пищу, которой было так много, что я поразилась. Я даже решила незаметным образом записать, что у них было на столе, и сейчас мне хочется перечислить. А было у них следующее: хлеб, колбаса, огурцы, помидоры, яйца, редиска, мясо маринованное в склянке, сливочное масло, варенье и сладкие калачики. В тот год по всему СНГ с пищей было очень плохо, поэтому мне стало так интересно, что у некоторых людей даже в дороге такое ее количество. Потом завязался спор между двумя личностями, сидевшими на разных концах вагона, так что весь вагон их мог слышать, но потом кто-то из них сдался, и спор прекратился. Так незаметно я прибыла в Москву, где меня опять встретил добрый человек.

Остановилась я в Москве в очень доброй семье, и хозяйка дома взяла на себя ответственность показать мне Москву. Я раньше не раз слыхала отрицательные отзывы о Москве и поэтому приготовилась видеть все нехорошее, но, к моему удивлению, наоборот, Москва мне очень понравилась. Мне она показалась абсолютно уникальным городом, где многое свойственно только Москве. Всего здесь вспомнить мне не придется, но ограничусь только тем, что мне запало в память больше, чем что-либо другое.

Во-первых, мне хочется вспомнить о Московском Кремле с его соборами, которые все еще были музеями, и народ входил в них по билетам. Часто в них проходили группы туристов с гидами, и когда я прислушивалась к их рассказам, то слыхала от разных гидов разные объяснения. Одни уже стали на проповедническую точку зрения, и их объяснения приятно было послушать, а другие все еще были закаленными идеями коммунизма, с их издевкой над религией, отчего и сами они превращались в холодных, бездушных, отталкивающих от себя личностей. То же самое можно было встретить и в Санкт-Петербурге и в Киеве. Случилось, что когда я была в одном из Кремлевских соборов, мужчина, присматривавший за порядком, рассказывал, что когда-то мощи царевича Димитрия были вынуты из своего места, и ему их пришлось держать на своих руках. Он говорил: "Вот представляете, я прикасался до них вот этими моими нечистыми руками", - и он так это рассказывал эмоционально, что невольно его чувство передавалось и слушателям.

Когда я была в Алма-Ате, мне кто-то сказал, что в музее Ленина есть отделение народного искусства и там есть что посмотреть. Мне стало очень любопытно, и я с моей проводницей решила пойти в музей и найти то место. Отделение это оказалось очень маленьким, оно вместилось в одной комнате. Из всего мне особенно запомнились несколько портретов Ленина и Сталина, сделанные из зерен. Они действительно были так искусно сделаны, что при взгляде на них на расстоянии ни за что не подумалось бы, что они были сделаны из различных сельскохозяйственных злаков.

Было интересно прокатиться по Москве-реке, а потом пройтись по Красной площади, которая оказалась совсем не такой, какой я ее себе представляла. В тот момент на ней устраивалась огромная сцена и гудела отвратительная, оглушающая слух "музыка", если только ее можно назвать музыкой. Ее "певцы", с охрипшими голосами не пели, а кричали перемешиваясь с шумом и гамом инструментов. Мне подумалось: "Людям есть нечего, откуда же такие деньги, чтобы завернуть такую сцену? И почему она здесь - на Красной площади, а не где-нибудь в зале?" Рядом, по площади, иностранные сектанты раздавали проходившим Евангелия, говоря что-то русским непонятное.

Около мавзолея стояла очередь, и я узнала одно интересное явление о той очереди. Оказалось, что в мавзолей нарочно не впускали людей, дожидаясь, чтобы очередь возросла, и только потом впускали такое число стоявших, какое не повредило бы длине очереди. От этого-то и казалось всем, что у мавзолея всегда стоит длинная очередь.

Когда я стояла в очереди за билетами, чтобы войти в храм Василия Блаженного, то позади меня между девушкой и парнем шел разговор:

- Ты когда-нибудь был в мавзолее Ленина? - спрашивает девушка.

- Нет, - отвечает парень.

- Я просто из принципа там никогда не была.

В храме Василия Блаженного я увидела совсем не то, что представляла. Я думала, что это церковь солидной величины, а оказалось, что в средней части всего здания была одна большего размера церковь, а вокруг нее, по периметру, несколько маленьких приделов. В средней церкви стояли вечные леса, как бы для ремонта, который на самом деле не проводился. Я после того была в ней еще два раза, а леса как стояли, так и остались стоять.

В одной части Красной площади стояла изгородь с надписью, что там церковь Казанской иконы Божией Матери, тогда как за изгородью шли работы, из чего я поняла, что шло восстановление храма. Рядом было установление для пожертвований на тот храм, а чуть подальше другое для пожертвований на постройку храма Христа Спасителя. Для пожертвований на храм Христа Спасителя были установлены столы и в подземных переходах, где на каждом из них в футляре горела свечка.

Несмотря на то, что было разрушено такое множество церквей, в Москве их все еще было много, хотя многие из них были закрытыми. Однажды я шла по улице и увидела большую церковь с множеством куполов и высокой колокольней. Я решила к ней пробраться и, к изумлению, увидела, что двери ее, по всей вероятности, уже десятки лет не открывались, а под порогом и между ступенек вырос высокий сорняк. На находившемся напротив церкви здании над дверью была надпись, говорившая о том, что там находилась в то время какая-то контора Московской Патриархии. Я постояла, посмотрела на крепкие стены огромнейшего храма и на действующую контору и не могла разобраться, как могло случиться, что рядом действующая патриаршая контора, а храм не действующий?

Я за свою жизнь за границей настолько привыкла, что народ вокруг меня не русский, то во время моего пребывания в России, как ни странно, не чувствовала, что окружавший меня народ - русский. Иногда я пробовала себя на этом поймать и спрашивала себя, почему у меня нет такого чувства, но ответа найти так и не смогла.

В ту поездку я получила огромное удовольствие, попав в исторический город Суздаль, где увидела городскую крепость с русскими избами и церквями. Я предполагала увидеть город гораздо большего размера и поэтому была очень удивлена его видеть таким, какой он есть, но зато я в нем заметила много русской старины, включая резные украшения на жилых домиках. Когда же я попала в русскую избу с ее печкой и полатями, я была вне себя от удовольствия. Сколько раз в мои школьные годы встречалось слово "полати", а понятия о них у меня никакого не сложилось, и когда я увидела их в тот раз, то весьма удивилась, поскольку вообразить их таковыми я никогда не смогла бы. Это были как бы подвесные нары из досок, находившиеся почти под самым потолком, так что там, вероятно, даже детям было невозможно свободно сидеть. По стоявшей у русской печи лесенке дети вначале взбирались на печь, а с печи перелезали на полати, где они и спали. А в избе также стояла ткацкая машина, и девушка в народном костюме показала, как в старину ей пользовались. Почти у входа, под полатями, находилась хозяйская кровать, сделанная прочно, из толстого дерева, а над печкой была устроена лежанка для стариков. Как и в украинских хатах, в переднем углу избы находилась полка-угольник, и на ней стояли иконы, украшенные вышитым полотенцем. Внизу сделаны прочные лавки, прибитые накрепко вдоль всей стены, и около них в углу, под иконами, стоял стол. Стены избы состояли из бревен, а пол выложен из толстых досок. Вероятно, та изба, которую я видела, была богатого человека, поскольку снаружи, во внутренней части двора, с трех ее сторон, огибал деревянный навес. Под всей избой находилась рабочая комната, где была еще одна русская печка, и пол той комнаты был тоже деревянным. Как жители украинских хат, так и жившие в избах русские, топили русские печки каждый день и каждый день пекли хлеб. В тех же печках они готовили свои обеды. Двор, в котором расположились деревянные сараи, был обнесен солидным деревянным забором, а к верхней комнате избы вели крепкие деревянные ступеньки лестницы. Таким образом, избы с их дворами и сараями были изготовлены из чистого дерева, и даже крыши их каким-то образом были крытыми, и тоже деревом.

По дороге в Москву мы заехали в город Владимир, который оказался большим городом с возвышающимися золотыми куполами собора. В собор мы вошли: там в то время шло богослужение.

В больших городах России очень много по-настоящему нищих людей, но много, к сожалению, было и притворившихся таковыми, а отличить настоящих от фальшивых, особенно приезжим, почти невозможно. Встретить нищих можно было везде: около церкви, в местах, где ходило много туристов, в поездах, но особенно их было много в подземных переходах. Там некоторые из них играли на гармонях, на гитарах, пели или просто стояли с протянутой рукой, особенно старушки, часто со слезами на глазах. На полу сидели безногие, другие с какими-нибудь объявлениями, а некоторые просто сидели и крестились. Однажды я увидела довольно плотненького мальчика лет десяти, сидевшего на полу в переходе, причем он, немного нагнувшись вперед, непрестанно крестился. Вот и попробуй разобраться: кто из них фальшивый!? Местные жители в этом отношении как-то разбираются, а для меня это был сплошной туман. Как бы то ни было, а крестившемуся мальчику я ничего не дала, потому что мне в нем почувствовалась неискренность. Один раз у дороги нам встретилась сидевшая с детьми женщина, которой я подала, и мы пошли не торопясь дальше. Через некоторое время нам встретилась опять женщина, ждущая подаяние, но только эта женщина оказалась той же самой, которой мы только что дали, только на этот раз она была без детей. Нам рассказывали произошедший случай с одной девочкой, собиравшей подаяния в поезде, а таковые обычно, войдя в поезд, до следующей остановки старались пробежать, если не все вагоны, то как можно больше. В том же случае девочка торопилась пройти в другой вагон, а ее почему-то не пропустили, и она, рассердившись, села на сиденье вагона и начала рвать собранные ею деньги, крича такие слова: "Мы на такие деньги купили уже три квартиры".

Когда я ходила по улицам, то видела небольшие частные магазинчики, в которых на устроенных у стен полочках стояло все, чем продавец торговал. В государственных же поближе от стены тянулись прилавки со стеклянным верхом и боковиной, внутри которого стояло молоко, кефир, творог, может быть, сыр и еще кое-что. Около прилавка стояли ячейки яиц, молоко и кефир. Иногда появлялось и растительное масло, но в таких случаях возникала длинная очередь, в которой надо было простоять часа два, пока она доходила до того или иного человека. Я же об этом узнала из следующего: мне надо было купить молока и яиц, а я, войдя в магазин, увидела длинную очередь и стала позади ее, не зная того, что она была к растительному маслу. Простояла я там с час и только потом поняла, что я стою в ряду за маслом, которое мне было не нужно, так как я его уже купила в частном магазине, заплатив за него, вероятно, дороже, чем в государственном. Таким образом, я немножко удостоилась разделить "счастливую" жизнь нашей России.

Купить что-либо в государственном магазине было не так-то просто. Надо было пройти к прилавку, посмотреть и запомнить, что там есть и сколько оно стоит, пойти к сидевшей в стороне кассирше, где стояла обычно очередь, расплатиться и получить квитанцию, с которой потом подойти к прилавку, если там нет очереди, где по квитанции человеку выдавался желаемый продукт, для чего необходимо было обязательно иметь свою сумку, особенно для яиц, а не то их хоть раскладывай по карманам.

Мяса я тогда совсем не видела, кроме одной синей курицы, да и вообще-то продукты состояли в основном из того, что я перечислила. Иногда, идя по улице, я видела громкое название у дверей какого-нибудь здания, например, "Колбасы". В моем воображении сразу представлялись на прилавках кучи разных сортов колбас, а когда подходила к окну, то видела прилавки совершенно пустыми. Когда я проходила мимо надписи "Хлебопекарня", я тоже в нее заходила, если она была открытой, а там зачастую было пусто, и покупка была удачной, если можно было достать хлеба, особенно белого. При этом я удивилась тому, что выпекалось только два сорта хлеба: белый и ржаной.

Овощи и фрукты, если они были, продавались в отдельных государственных магазинах, а всякие вещи еще в других, то есть в каждом магазине продавались вещи определенного рода. За исключением гастрономов, где кое-какие магазины были обобщены, все другие же были разбросаны по городу, и человек должен был бегать, искать, и если находил что-либо нужное, то стоял в каждом магазине в очередях, пока не удавалось ему купить всего желаемого. Так ли жители страны делали свои покупки или нет, я не знаю, вероятно, у них уже был выработан какой-то свой порядок, и они применились ко всем таким неудобствам.

Однажды я стояла в очереди в овощном магазине, где продавались и фрукты. Продавщица всем набирала и взвешивала картофель, а когда подошла я, и она, уж по инерции набрав в чашку грязного картофеля, спросила меня: "Сколько?", и когда услыхала: "Дайте мне полкилограмма помидоров, полкилограмма бананов и еще чего-то, не помню", то по ее лицу даже пронеслась тень неудовольствия, что я нарушила ее равномерную выдачу картофеля.

Все продавщицы были одеты в светло-синие, простые халаты и с народом обращались очень грубо. Один раз я заметила, как одна покупательница обратилась к продавщице, спрашивая ее о чем-то, а та, как сидела до этого на стуле с лицом, обращенным куда-то в сторону, так и осталась сидеть, но на вопрос ответила. Я вначале даже не поняла с кем она говорит и только позже сообразила, что она отвечает на вопрос стоявшей около меня женщины. Как и в Казахстане, покупатели к продавщицам относились с таким смирением и такой лаской, что я поразилась. А когда на них продавщица кричала, то они, как виновные дети перед ней: "Девушка, да пожалуйста", даже если той "девушке" было уж под пятьдесят лет.

На моем пути попался ювелирный магазин, в котором на прилавке под стеклом я увидела бусы. Решила их купить. В таких магазинах, если человек хочет что-нибудь купить, он должен обратиться к продавщице, чтобы она на бумаге обозначила, что покупается и за сколько. Затем покупатель идет в очередь к кассирше и, заплатив за вещь, получает квитанцию, после чего вновь идет к продавщице, чтобы получить вещь, у которой, разумеется, был не один покупатель. Когда тут объявилась я, продавщица не дала мне никакой бумажки, а отправила меня заплатить просто так, что у них тоже практиковалось, если нужно было заплатить только за одну вещь. Я, как полагается, стала в очередь к кассирше, а когда подошла к ней, то сказала, что я беру бусы и подаю ей деньги, сказав сколько они стоят. А она мне: "Где бумажка?" Я ей говорю, что мне бумажку не дали, сказали заплатить без бумажки. Нет, она решила мои деньги без бумажки не принять и послала меня за бумажкой. Когда я вернулась к продавщице и сказала, что кассирша требует бумажку, то она мне говорит: "Никакой бумажки я ей не дам, пусть принимает так". Я опять пошла в очередь и затем объяснила кассирше, что продавщица на хочет выписывать бумажку и сказала мне заплатить без нее, а она мне в ответ: "А без бумажки я деньги не приму". Между кассиршей и продавщицей было расстояние в двадцать или тридцать метров и поэтому тут же объясниться с продавщицей было невозможно - мне пришлось опять идти к ней. Когда я ей сказала, что кассирша все-таки не берет деньги, то она через народ и расстояние закричала той, почему она не берет деньги, а та, в свою очередь, стала громко ей что-то отвечать, и, в конце концов, продавщица, не написав на бумажке что требовалось, опять послала меня к кассирше. Я вновь встала в очередь, но и на этот раз кассирша моих денег не взяла, но к счастью, в тот момент там оказалась какая-то добрая женщина, и она заступилась за меня, говоря: "Чего вы ее гоняете туда-сюда? Уж в который раз я вижу, она к вам подходит!" Кассирша, наконец, смирилась и приняла деньги, ну а если бы не приняла, то уж на тот раз я бы предпочла уйти, оставив их в покое. От такого окружения хочешь или не хочешь, но и сам таким станешь.

Попав на базар под открытым небом, я увидела женщину, продававшую домашние лепешки. Я решила купить для пробы, поскольку на вид они казались вкусными. На самом же деле они оказались такими невкусными, что трудно было поверить. Тогда я поняла, что не только в Казахстане люди разучились печь, но и в Москве, то есть вообще в России.

Моя приятельница пригласила меня поехать с ней в большой мебельный магазин, который находился где-то далеко, почти за городом. В том магазине я увидела мебель как умеренной цены, так и дорогой, стоившей очень и очень дорого, и такой дорогой мебели ни в Австралии и ни в Америке я никогда не видела. Подумала я тогда: "Кто же такую мебель здесь покупает?"

Кроме всего другого мне посчастливилось тогда побывать и в Троице-Сергиевой Лавре у мощей преподобного Сергия Радонежского, когда перед мощами служился молебен. Поставив свечи, я приложилась к раке преподобного и почувствовала благоухание, подобное тому, какое источает Иверская мироточивая икона Божией Матери за границей.

Так незаметно пролетело время и настала пора моего возвращения домой, когда мои добрые новые знакомые доставили меня до аэродрома. Как ни удивительно, но за те три с половиной недели при новых впечатлениях я так отдохнула, что совершенно выключилась из своей реальной жизни, и когда в аэропорту меня спросили по какой визе я приехала, то заданный вопрос меня заставил как бы проснуться от моего сна, и я должна была вначале подумать: "По какой же визе я приехала?" А когда мой багаж был поставлен для просвечивания, и человек, обратившись ко мне сказал: "топор", то я вначале даже не поняла, что он говорит, совсем позабыв, что у меня в багаже находился купленный в Талды-Кургане топор.

В ту поездку мне очень посчастливилось, так как все ко мне были добрыми и во всем помогали. Хозяйки как-то успевали не только водить по городу, но и готовить вкусные завтраки, обеды и пр. Нет, этого забыть никак нельзя. Без их помощи я бы растерялась от страха и незнания. Мне так хочется с благодарностью упомянуть их имена и фамилии, но не знаю, каким будет к тому их личное отношение и поэтому решила их сохранить в тайне. В аэропорту моя новая приятельница спросила меня, что я чувствую, оставляя Россию, а я ей ответила, что ничего не чувствую. Когда же возвратилась домой, поняла, что частица моей души осталась в России и, вспоминая все, мне делалось грустно оттого, что я не могла быть там все время.

Долго я скучала по России, а через год была чрезвычайно рада поехать вновь в Москву на две с половиной недели. Во вторую мою поездку я почти все время ходила и ездила по Москве самостоятельно и, безусловно, заметила происшедшие за год большие изменения в отношении открытия новых магазинов и пополнения их как вещами, так и продуктами. Но, к моему изумлению, цены на все очень возросли и было непонятно, как народ мог существовать на свои маленькие жалованья и пенсии? Мне говорили, что если бы человек жил, покупая каждый день коробку молока и буханку хлеба, то даже на то ему не хватило бы его пенсии на месяц. В государственном универсальном магазине я видела объявления: приглашали на работу грузчика за зарплату, равнявшуюся тридцати американским долларам в месяц, и уборщицу, которой предлагали зарплату, равнявшуюся двадцати американским долларам в месяц. На центральных улицах Москвы люди стояли с вещами в руках, предлагая их проходящим, среди которых были торговцы, но были и такие, которые продавали свои последние вещи, чтобы на вырученные деньги какое-то время просуществовать. Когда я проходила мимо расставленных по улицам киосков, то у меня постоянно возникал вопрос: "Почему в них продается все иностранное, включая напитки, причем по таким дорогим ценам, что даже в Америке я таких цен не видела? И почему почти ничего местного там не продается?". В то же время у меня вставал и другой вопрос, почему в Америке в магазинах ничего российского не продается, тогда как китайским продуктом завалены все магазины?

В первую мою поездку я с трудом могла поменять американские деньги на рубли, на этот раз такой обмен не представлял никакого затруднения, так как всюду по улицам были открыты обменные пункты.

В ГУМе были заметны большие изменения в связи с тем, что открылось много иностранных магазинов, в которых зорко следили за посетителями, чтобы что не стащили. Попала я в тот раз и в магазин европейских шерстяных тканей, которых было такое множество и разнообразие, что я ничего подобного нигде не видела раньше. А в подземных переходах и метро в том году можно было увидеть меж всякими другими продававшимися на столиках книгами и вновь издавшиеся книги духовной литературы, чего я не заметила в прошлую свою поездку.

Проходя по Бульварному кольцу, я увидела красивую снаружи церковь, а около нее небольшой киоск с книгами духовной литературы. Я подошла к киоску и стала на витрине смотреть книги, а продавец через отверстие в окне протянул мне две напечатанные бумажки. Когда я посмотрела что на них написано, то изумилась, так как это были молитвы Зарубежной церкви о страждущей стране Российской, что читаются в наших храмах во время богослужений. Мне это даже приподняло настроение от того, что мы в молитве с некоторыми людьми России оказались едиными, если даже такие молитвы у них в храмах не читались. Церковь оказалась открытой, и я вошла внутрь, где предо мной предстали побеленные известью голые стены. На переднем плане я увидела иконостас, состоявший частью из временно приставленного старого иконостаса, а частью из занавесок и кое-как сбитых досок без икон. На столах у входа были разложены духовные книги, брошюры и ладан для продажи. При мне подошла какая-то молодая женщина в брюках и, заинтересовавшись ладаном, начала спрашивать продавца, как им пользоваться. Он ей объяснил, что надо его поджечь с молитвами, а она говорит: "А с какими молитвами?" Короче говоря, было приятно видеть интересующихся этим людей и в то же время очень больно замечать насколько народ оказался духовно необразованным в связи с насильственным отторжением его от всего духовного. Кому-то захотелось учить народ по-своему, и бедный народ жил и делал так, как ему повелевалось, из чего правители поняли, как легко можно руководить безвольным народом. Теперь же предстоит русскому народу подумать и разобраться какую взять линию, чтобы не попасть в еще какое-нибудь ложное учение по воле правителей, при этом нельзя забывать и того, сколько плода и чудес получила и оставила нам наша церковь через свою чистую, не отклонившуюся ни вправо, ни влево православную веру наших предков. "По плодам их узнаете их". (Матф. 7.16) Поэтому идти ли нам в ногу с церковной модернизацией, которая уже стоит перед нашими дверями?

На следующее лето 1994 года в США было православное торжество обретения мощей и прославление святителя Иоанна Шанхайского и Сан-Франциского. Главное торжество проходило в Сан-Франциском соборе Всех Скорбящих Радости, где подвизался Владыка свои последние годы, и где под храмом лежали его святые останки. Туда и направился русский и не только русский православный люд со всего мира. Поехали на торжество и мы, то есть я с Натой. В связи с тем, что оказался большой наплыв русского народа, который частично принимался в дома русских по знакомству, то в домах наших родственников оказалось очень тесно, и моя двоюродная сестра устроила нас в доме, принявшей нас очень хорошо своей подруги. Под вечер 1-го июля хозяйка нас отвезла в собор, который уже был полон народа и больше никто в него не впускался, хотя у дверей его толклась толпа прибывших богомольцев. Широкая улица перед собором была перегорожена и представлена для молящегося народа, где стоял огромный экран, передающий все богослужебные действия с возгласами священников и пением хора. К сожалению, экран оказался не очень удачным, так как он не мог передать четкую ясность картины, но все-таки на нем было все видно. Также передача шла по телевизору в прицерковном зале, который тоже оказался полным народа. За прошедшие годы нам уже забылось, насколько в Сан-Франциско бывает летом холодно, и в этот раз, оказавшись на ветреной улице, мне показалось, что было еще холоднее, чем когда мы там жили. Хорошо, что я тогда одела под дождевик легкую вязаную фуфайку, что меня согревало и предохраняло от пронизывающего ветра. Народ был всюду: на улице, в прицерковном зале и в школьном зале под церковью. Через некоторое время мне удалось проникнуть в церковь, а в конце была возможность всем подойти к мощам святителя. Люди подходили не задерживаясь, чтобы дать возможность и другим, ждущим своей очереди подойти и облобызать сложенные на груди открытые руки прославленного Богом святого угодника в нетлении всего его тела.

Вечернее богослужение шло долго, так что мы возвратились к себе к полдвенадцатому ночи, а утром нас вновь отвезла хозяйка дома на литургию. На литургии, как и вечером, народа было много, но когда я подошла к боковой двери собора, то заметила, что там была возможность пройти внутрь собора, чем я и воспользовалась. Литургия и вечернее богослужение, на которых служили митрополит, много архиереев, иереев, диаконов, иподиаконов и прислужников, прошли очень торжественно. Пело с воодушевлением два больших хора, расположившихся на двухъярусных хорах собора. Во время литургии с молебным пением мощи святителя были подняты и обнесены вокруг всего большого городского квартала, в одной части которого находится собор. За мощами шел народ, а я, думая, что мощи будут обнесены только вокруг собора, и не желая потерять место в церкви, не пошла с народом, а потом жалела. За литургией было очень много причастников, и причащали народ из нескольких чаш, а в конце литургии всем молящимся была предоставлена возможность подойти к кресту и к мощам святителя.

После литургии служившие в алтаре и многие молящиеся в специально нанятых для этого автобусах поехали в находившийся в центре города арендованный на тот случай большой зал, где была устроена общая праздничная трапеза.

Торжество тем днем не закончилось, а продолжилось и на следующий день, в воскресенье, когда за литургией тоже было очень много причастников.

Затем я побывала у своих двоюродных сестры и брата, а в понедельник возвратилась к себе домой.

Тогда мне очень хотелось, чтобы Ната посмотрела Россию, и в то же лето после торжества прославления мы смогли поехать в Москву на две с половиной недели. На этот раз мы вновь ходили самостоятельно, а Ната так легко стала ориентироваться в городе, что я даже удивилась. Помню, как в метро я ей дала жетон и объяснила, что его надо сбросить перед тем, как пройти в воротца, и она так сделала, но позади шедшая женщина, увидев, что Ната присматривается, проворчала себе под нос: "Как будто в первый раз". Ната потом, рассказывая об этом мне, прибавила: "А ведь и действительно, я бросала тогда жетон в первый раз".

В первое воскресенье нашего пребывания в Москве мы пошли на литургию в новопостроенный храм Казанской Божией Матери, что на Красной площади. Мне почему-то он показался низким и духовно холодным с его железобетонными голыми стенами, что говорило о его современном построении. После литургии мы пошли в Кремлевские соборы и по другим исторически известным местам, включая Оружейную Палату с ее огромным собранием исторических как нарядов, так и посуды, красивых повозок и просто вещей. Затем прошли мы в ГУМ, где было много народа, особенно туристов, и я заметила, что в сравнении с прошлым летом изменений почти никаких не произошло, только магазина с шерстяными тканями, который я приметила, уже не было, возможно, не выдержал и прогорел. В городе мы случайно находили много вновь открывшихся иностранных магазинов, среди которых были и такие, в которых продавалось все, включая всякую мелочь и холодильники. Я даже нечаянно набрела на большой американский магазин, в котором также можно было купить все. А один раз я попала в устроенный по западному стилю "супермаркет" с западной пищей на полках, где я решила что-то купить и, когда проходила через кассовую движущуюся линию, как на Западе, то нарядно одетые молоденькие девушки, приняв мою плату, положили купленную мною вещь в пластиковый мешочек и отдали мне с быстрым выговором слов: "Спасибо. Приходите еще". Точь-в-точь по западному стилю. С непривычки эти слова прозвучали очень странно, и мне показалось, что они что-то сказали не по-русски, на что я сказала: "Я по-немецки не говорю". Уж отойдя я сообразила, что они говорили непривычные мне слова, и звучали они как не русские.

Попали мы и во вновь открывшийся Елисеевский магазин, в котором в прошлое лето был ремонт, и он нам на этот раз очень понравился, особенно Нате, где она купила вкусные чаи. Не далеко от него мы набрели на хлебопекарню, выпекавшую маленькие булочки из какой-то необыкновенной муки, вероятно с отрубями, а когда мы их купили и попробовали, то они оказались очень вкусными. Вот почему там было так много покупателей, и вскоре все булочки исчезли. Когда же мы были на каком-то Московском базаре под большой крышей и там купили булочку с сосиской, то еле могли ее есть, настолько она оказалась невкусной. Не далеко от места, где мы жили, мы увидели женщину, продававшую на листах только что испеченные ватрушки, и хотели купить несколько ватрушек для себя, но пока думали, их уже не осталось. Мне это так понравилось, что я решила об этом рассказать нашему знакомому, и прибавила: "Вот так можно начать свое дело". Выслушав меня, мой знакомый вздохнул и сказал: "Не так-то все это просто. Вот эта женщина продаст ватрушки раз, второй раз, а потом к ней подойдет человек и скажет, что она ему должна платить от вырученных денег определенную сумму за то, что он ее будет охранять. То есть на нее будет наложен второй налог сверх государственного, после чего едва ли что у нее будет от продажи ватрушек оставаться". Мне такое явление показалось очень странным, и я удивилась, почему оно в стране допускается?

Прошлые годы, когда я была в Москве, меня все время угощали каким-то вкусным мороженым, но на этот раз его было уже почти невозможно найти, а вместо него на улицах всюду продавалось западное мороженое. Жаль, что народ в России, покупая иностранное, как изделия, так и пищу, оплачивает труд других стран, а своему народу жить не на что.

Из центра Москвы нетрудно увидеть и витрину "Мак-Доналда", но пойти к нему нас не влекло еще и от того, что в Америке пища его считается вредной для здоровья.

На этот раз мы смогли побывать и в книжных магазинах православной духовной литературы, полки которых оказались забитыми различными замечательными, вновь изданными душеполезными книгами, что было очень приятно видеть. К сожалению, интересующегося такой литературой народа в магазинах было сравнительно мало, и это говорило о том, что в основном народ духовно спит или увлекся сектантским, языческим и прочим другим учением, а драгоценное православное учение коснулось не многих душ, которые и идут в такие магазины чтобы утолить свою духовную жажду. Цены на книги за прошедший год увеличились в несколько раз, но все-таки в сравнении с американскими ценами они были довольно низкими.

У меня было свободное время, и я решила поехать в Ново-Девичий монастырь, а когда вышла на нужной станции метро, то заметила, что весь вышедший из метро народ двигался в одном направлении. Мне стало любопытно, куда же вся эта толпа идет, и я пошла вместе с ней. В конце концов оказалось, что я пришла на какую-то большую площадь, по которой нам навстречу шли люди с наполненными до отказа большими сумками. На площади за изгородью виднелась сплошная толпа народа, над которой висели какие-то вещи, и мне стало очень любопытно посмотреть, что там происходит. Заплатила я за вход, а когда приблизилась к толпе, то увидела, что это был большой базар под открытым небом. Рядами были расставлены столы и прочее с лежавшими и висевшими продававшимися всякого рода вещами. Народа толпилось так много, что было трудно пробираться по рядам и поэтому, пройдя немного, я решила оттуда выбраться. Я все-таки успела заметить, что цены на вещи были не дешевыми, и поэтому мне как-то было непонятно, почему там было так много народа?

По дороге в метро я обращала особенное внимание на шедших с сумками людей, поскольку мне надо было кого-нибудь спросить, где находится Ново-Девичий монастырь? Я тогда решила, что с таким вопросом надо обратиться только к русскому человеку, так как не русский об этом мог и не знать. Всматриваясь же в лица окружавшего меня народа, я русских просто не видела и поэтому вернулась к станции метро с надеждой встретить русское лицо около нее. На небольшой площадке около метро я увидела опять толпу народа, на этот раз продававшую вещи с рук. Наконец, я увидела одну женщину с русским лицом, и от нее узнала, как пройти к монастырю.

В монастыре я прошла в церковь, а затем в музеи, и в одном из них я увидела какую-то коммунистическую пропаганду, а не музей, чему была очень удивлена. Трудно даже представить такое сопоставление: православный монастырь и пропаганда атеистического коммунизма, находящихся в одной ограде, причем, в ограде монастыря. Тогда как коммунизм страной уж не правил несколько лет, и сами правители ставили свечи в православной церкви, а православный монастырь не имел права выбросить идеологию коммунизма из своей ограды, и это было уж в 1994 году. Какой абсурд!

Еще в первое мое посещение я была на улице старого Арбата, где тогда стояло много столиков с продававшимися матрешками и другими вещами, тогда как вокруг ходило много народа, то есть место походило на базар. На этот раз я опять решила пройти туда же и посмотреть, что там продается, а как туда пройти с метро я не знала и поэтому, увидев милиционера, обратилась к нему с такой постановкой вопроса, как принято там спрашивать: "Не подскажете ли мне, где находится Арбатский базар?". Милиционер посмотрел на меня, словно в душу заглянул своими голубыми глазами, а ответил следующее: "Арбатского базара я не знаю, а где находится старый Арбат я Вам покажу", - и он мне объяснил как туда добраться. Я его ответу удивилась, но сразу не поняла, почему он мне так сказал, а когда пришла на ту улицу, то увидела, что там уж никакого базара не было, а если все еще шла продажа, то только тихонько, как говорят, "из-под полы". После я узнала, что всякая торговля на старом Арбате была городским правлением запрещена.

Когда мы ходили по улицам Москвы, часто нам встречались церкви с куполами, а иногда попадали в такие места, где куда ни повернешься - всюду виднелись красавицы-церкви. Некоторые из них в тот момент реставрировались, а один раз не ускользнуло от моего взгляда и то, как на уровне нижней части купола женщина с уменьем гладко обмазывала наружные стены. В другом храме мы увидели молодых художников, осторожно счищаюших известь с фресок, и несмотря на то, что работа шла очень медленно, они терпеливо вскрывали сантиметр за сантиметром уничтоженные известью фрески. Часто, войдя в церковь, возможно, только что переданной церковному народу, можно было видеть голые стены, и чувствовался запах разрушительной сырости. К сожалению, много церквей все еще стояло с заросшими ступеньками и продолжало уничтожаться сыростью совместно с наложенной на изображения известью. Зашла я и в ту церковь, на которую нечаянно набрела прошлым летом, около которой стоял киоск, но перемены в ней за тот год никакой не заметила. Она так и стояла забеленной, с частью старенького иконостаса наполовину с занавесками и голыми досками.

Отправились мы однажды в один из монастырей и по ошибке набрели на кладбище с роскошными мраморными памятниками, на которых были выбиты пятиконечные звезды. Многие из умерших после смерти были сожжены и у их памятников содержались коробочки с оставшейся от их тел пеплом, в то время как на памятниках также были высечены звезды, как будто им после смерти они были нужны. При нас женщина - работница расставляла на могилы свежие цветы, которых стояло очень много у могил, да и вообще трудно было не заметить, сколько труда вкладывалось по уходу за кладбищем, на котором, по всей вероятности, были похоронены высокопоставленные личности прошлого коммунистического правительства, но им все еще уделялась особенная честь за их заслуги, что для меня оказалось непонятным. При такой заботливости, ясно, что все могилы с их дорогими памятниками были ухожены, но духовное чувство в том окружении никакая человеческая заботливость смягчить и украсить не смогла, и поэтому там чувствовалась неприятная холодность. Когда я сказала о своем чувстве Нате, то от нее услыхала, что она и сама это почувствовала. Не удивительно ли, что на человека может оказывать свое воздействие не только видимое, то есть материальное, что можно украсить для человеческого взора, но и невидимое - духовное, чего ничем не украсишь, как только чистотой своей жизни.

В один из вечеров наш знакомый решил нам показать Московский государственный университет, и мы поехали. Прошли мы в основное здание с его мощными стенами, которые со всеми полами и многочисленными ступеньками были обложены мраморными плитами. Нашему проводнику очень хотелось, чтобы мы поднялись на лифте на самый верхний этаж университетской башни, но, к сожалению, лифты на ночь были уже выключены, а по ступенькам так высоко мы решили не подниматься. Но все-таки мы посмотрели Москву с Владимирских гор, на которых стоит университет, а бывшая с нами женщина спросила: "Где больше света в ночное время: в Москве или в городах Америки?" Пришлось мне обратить особенное внимание на светящиеся огни, как растянутые цепочкой по улицам и мостам города, так и в окнах зданий и, конечно, спросившую пришлось разочаровать своим ответом, поскольку в Америке несравненно огней в любом городе больше, чем в Москве. Видеть же ночью огни над городами Америки мне приходилось десятки раз, так как кроме случаев специальных ночных поездок на вышки, с которых были видны города с его огнями, часто при моих воздушных полетах приземления в разных городах или вылеты бывали в ночное время, когда в окна самолетов были видны светящиеся цепи городских огней.

В другой вечер мы попали на вновь открывшиеся около Москвы водяные фонтаны, имевшие вид больших пылающих пламенем языков, исходящих из недр земли. Мне надо было бы сосчитать, сколько там горело таким огнем фонтанов, но я этого не сделала, однако их было много. По специально устроенным вокруг фонтанов широким тротуарам, не торопясь, прохаживались люди, в то время как на стоявших рядом скамейках сидели отдыхавшие.

В ту поездку я заметила, что около станций метро, где на столиках продавалась всякая литература, продавались и карты автомобильных дорог и телефонные книги, чего там раньше не было. Правда, такие книги стоили очень дорого, особенно телефонные, что было совсем не по карману местным жителям, тогда как в Америке телефонные книги каждый год раздаются бесплатно.

Когда-то мне удалось прочесть кое-что о построении патриархом Никоном храма Нового Иерусалима, находившегося не далеко от Москвы, и с тех пор у меня было желание его посмотреть, но как это устроить, я не знала и поэтому просто ждала удобного случая. Оказалось, что такой возможности мне ждать не пришлось долго, поскольку наши знакомые сами предложили свозить нас в тот исторический монастырь. Когда, по нашем приезде к монастырю, мы обратились в кассу за билетами, так как он был превращен в музей, то нам сказали, что они водят только группы в определенное количество людей и поэтому нам предложили обождать с покупкой билетов, поскольку нужное количество людей могло и не набраться. Нам пришлось ждать не долго, вскоре подошли еще люди, а через некоторое время набралось нужное число, и мы с гидом отправились в монастырь через огромные и крепкие с запорами ворота. Наш гид, женщина, оказалась верующим в Бога человеком, и она смогла через свою проповедь затронуть душу почти каждого человека нашей группы, чтобы подойти к большому полустоящему, полулежащему у одной из внутренних стен построения кресту и к нему приложиться, хотя некоторые из группы этого все-таки не сделали. Храм был в совершенном запустении, а его стены, впитывая в себя из земли влагу, показывали до каких пор она по ним поднялась. В стене между храмом и прилежащей комнатой, может быть усыпальницей, было маленькое отверстие, в которое по очереди нам позволили быстренько взглянуть на там находившееся надгробие патриарха Никона. Позже, когда мы уже были в Америке, я по радио услыхала, что тот монастырь вскоре после того был передан Московской Патриархии.

Не успели мы оглянуться, как пролетели дни нашего отпуска, и мы должны были, упаковав свои чемоданы, вернуться на аэродром, а потом и домой.


1Мол - большой торговый центр со множеством магазинов и автомобильной стоянкой.
2 Стиралка - комната. где стоят стиральные машины, сушилки и другие приспособления для стирки.
3 Бензинка - термин, употребляемый русскими в Америке для обозначения топливозаправочной станции.


Написать комментарий
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования