Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   BOAI: наука должна быть открытой Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Отечественная история >> История Русской Православной Церкви | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Аннотации книгГде ты, моя родина?

КнигиСофронова Е.И. Где ты моя Родина?

Обзорные статьиИстория второй волны российской эмиграции

Биографии ученыхДве страсти

Учетные карточкиМузей истории МГИМО

Аннотации книгНовое исследование по истории российского православного зарубежья

Аннотации книгИстория русского зарубежья в публикациях серии Материалы к истории русской политической эмиграции

Популярные статьиПоследний Архипастырь Маньчжурии

Аннотации книгЧеловек столетия

Популярные статьиВыступление В.В. Путина на Конгрессе соотечественников проживающих за рубежом

Популярные статьиЗакон Судьбы. О трагедии Александра Галича

Популярные статьиПроблемы собирания зарубежной архивной Россики

Научные статьиМатериалы к изучению деятельности русских археологов в Маньчжурии

Аннотации книгЯ ранен печалью

Аннотации книгСлавянские и баптиские церкви в Австралии

Популярные статьиГребенщиков Г.Д. Дары кораблекрушения

Аннотации книгМатерик русского зарубежья

Популярные заметкиМарина Ивановна Цветаева

НовостиХХ век. История одной семьи

КнигиРусский Харбин


Между тем жизнь в Кульдже шла своей колеей, я уже училась в седьмом классе, который был особенно знаменательным и полным жизни. К этому времени число русских в Кульдже очень сократилось, а поэтому и учащихся в школах тоже резко убавилось. Директором гимназии был Виктор Александрович Турко - еще молодой и энергичный человек, всегда одевавшийся очень аккуратно и умевший держать себя подобающе. Как сейчас вижу стройного, бодро идущего через школьный двор директора, которого учащиеся очень боялись. Он всегда ходил своей уверенной походкой, не озираясь по сторонам. Брюки носил только из шерстяной ткани, хорошего покроя, и они всегда были настолько хорошо проглажены, что передние и задние рубцы спускались вниз тонкой линией во всю их длину. Всякий раз, когда он появлялся, невольно привлекал к себе взгляд, и также невольно в уме всплывал вопрос: "Сидит ли Виктор Александрович когда-либо, и если сидит, любопытно было бы посмотреть как он сидит?" Надо было уметь как-то особенно сидеть, чтобы брюки оставались в таком виде. Да, его учащиеся боялись, но его и уважали. К тому времени, когда я пошла в седьмой класс, преподавателей в школах стало не хватать, поскольку они тоже уезжали в Союз, и школьное руководство Кульджи решило, что в том году восьмой, девятый и десятый классы будут только в сталинской школе, а в гимназии будет только семилетка. Причем мы узнали также, что в нашем классе математику будет вести директор, что для нас было большим сюрпризом. Узнав от классного руководителя такую новость, наш класс как бы на минуту застыл, огорошенный такой неожиданностью. Нашим же классным руководителем в том году была Вера Григорьевна Ильина - очень спокойная, выдержанная преподавательница, которая у нас вела несколько предметов. По русскому языку и литературе, как и в прошлом году, была назначена Антонида Львовна Болдырева, которую я уже описала, чей образ встает в моей памяти всякий раз, как я что-нибудь пишу, а в душе моей теплится ей глубокая благодарность. Не помню какой предмет преподавал высокий и тонкий учитель - Сергей Константинович Летников, которого наш класс-проказник прозвал "циркулем". Учителя по физкультуре прозвали "Тошнит" за то, что он вместо "точно" говорил "тошно". Любил наш класс иногда поиздеваться над своими преподавателями, и случалось не раз, когда молодые учительницы не выдерживали и уходили из класса, не докончив своего урока. После таких случаев класс сидел притихший в ожидании, кто явится в дверь, а иногда наоборот, мальчишки, как бы дожидаясь такого момента, разом поднимались со своих мест и буквально "ходили на головах" до тех пор, пока не открывалась дверь. Как только она начинала открываться, они в один прыжок все были на своих местах, как ни в чем не бывало, а в классе водворялась полная тишина. После этого шли опросы, допросы, "кто виноват?", но в таких случаях класс как бы "набирал в рот воды", никто ничего не знал, и виновных никогда не было. Часто за такие проделки наказывались все, так например, мы должны были стоять за партами один час после занятий, в то время как учитель сидел за столом, занимаясь своей работой. Однако это не помогало, и через какое-то время опять происходило то же самое. Класс действительно был иногда невыносим, но в то же время он был очень дружный в полном смысле этого слова. Преподаватели наши знали, что все наши шалости исходили просто от ребячества, и что пошлого лукавства ни у кого не было, а поэтому они тайно наш класс любили. Были у нас мальчики - юмористы, о которых все знали, как хорошо исполнявших свои роли в пьесах на сценах. Особенно отличался юмором Василий Рукавичников. Он так умел сострить, что от смеха любой преподаватель не мог удержаться. Помнится мне, как он жаловался вслух на весь класс: "То, говорят, играй посмешнее, а когда играешь смешно, ругают". Он имел ввиду, что во время репетиций к концертам его заставляли играть свою роль смешнее, а в классе его за шутки ругали. Тот класс был полон жизни, юмора и смеха, и он один из всех классов, в которых я была в мои школьные годы, запомнился мне как олицетворение всего моего школьного периода, поэтому я и привела его в своих воспоминаниях.

Когда директор нашей школы Виктор Александрович Турко начал с нами заниматься, то не зная его как учителя, учащиеся вначале относились к нему с определенной осторожностью. Но вскоре выяснилось, что он был замечательным преподавателем и кроме того обладал чувством юмора. Сострит он иногда сам, или кто-то в классе скажет такое, что класс рассмеется, вместе с классом смеется и он сам, но только одну минутку, после чего, как по команде, все делались серьезными и продолжали работать. За весь год не случилось ни одного раза, чтобы наш класс его чем-нибудь разозлил. При всем этом он умел так работать с классом, что работа перемежевывалась с коротким смехом, и все были увлечены ей настолько, что не оставалось ни малейшего момента на какие-нибудь другие занятия. Мне здесь хочется привести один из многих случаев, оставшийся в моей памяти от его объяснения одной из задач. В нашем классе тогда училось два брата Дроздовых, одного из которых звали Анатолием, и он был высоким и тонким, а другого, поменьше ростом, Александром. Этих двух братьев по имени в классе никогда не называли, а звали: большой Дроздов и маленький Дроздов, к чему уж все привыкли, а сами они на это не обижались. Виктор Александрович, объясняя задачку на расстояние, решил к примеру употребить этих двух братьев. Сделав чертеж на доске, он начал: "Допустим у нас вот такое расстояние, которое должны пройти два брата Дроздовых. У Анатолия шаг, допустим, равняется двум метрам - тут весь класс: "ха, ха, ха", а он продолжает дальше - а шаг Александра равняется тридцати пяти сантиметрам - и опять весь класс: "ха, ха, ха", но он продолжает, и класс его внимательно слушает до самого искомого числа. Не смотря на его короткие шутки Виктор Александрович был очень требовательным и всегда держал класс крепко на поводу. Он почти каждую неделю нам устраивал контрольную работу, так что распуститься ни в коем случае не позволял.

Между прочим, моим любимым предметом была математика, и я ее так любила, что понимая свое положение, говорившее, что после нашей школы мне будущности в этой отрасли никакой нет, я очень огорчалась. Чем труднее была задачка, тем она мне казалась интереснее. За все школьное время дома у меня помощников никогда не было, однако в школу я всегда приходила с решенными задачками даже тогда, когда никто в классе не мог решить. Я очень любила доказывать всякие теоремы, что многим учащимся давалось с большим трудом.

По китайскому языку у нас был учителем китаец Джан, говоривший и по-русски, но с большим акцентом. Однажды он вызвал меня чтобы за ответ поставить мне оценку, а я на тот раз ответила, но не совсем хорошо, на что он, назвав мою фамилию, сказал: "Почему сегодня не так хорошо знаешь, как всегда? Три." То есть он мне поставил три не за мой ответ, а потому, что я в тот раз не так хорошо ответила, как отвечала всегда. Правда, в конце четверти он решил подтянуть мне отметку, чтобы вывести за четверть пятерку.

Завуч школы - Елизавета Васильевна Лисюкова тоже была особенным человеком. В случае необходимости она замещала любого учителя второй смены и всегда урок знала, как будто она к нему готовилась. Она была строгим преподавателем и отметки также всегда ставила строго. В нашем же классе она в том году была преподавателем геометрии. Через несколько лет после того, как она уехала в Союз было слышно, что она там вновь сдала все экзамены и получила место заведующего учебной частью в какой-то школе.

К тому времени в нашей школе все еще были спортивные команды, участвовавшие в соревнованиях как местных школ, так и в широком масштабе, для чего такие группы ездили в центральные большие города Китая. Возвратившиеся после поездок нам много рассказывали о всяких происшествиях и приключениях.

Иногда в гимназию приходили какие-нибудь посетители, так однажды пришли делегаты из Тибета, которые во время наших занятий обошли все классы, а в другой раз посетила школу откуда-то приехавшая бывшая ученица гимназии, которая тоже обошла всю школу, с любовью вспоминая свои школьные годы. Она проверила все уголки школы, замечая все, и восхищалась, не скрывая своего восторженного настроения.

В одном из классов второй смены учился в то время один неугомонный мальчик, которому часто попадало от директора, а однажды он вздумал зачем-то спуститься в очень глубокий школьный колодец. Потом по этому случаю было много разговоров, а мальчику, конечно, был преподнесен еще один директорский нагоняй. Я тогда слышала его фамилию и знала ее хорошо, так как мои родители и его были давнишние друзья, но в лицо я его тогда не знала. Когда же стало мало русских, то волей- неволей вся оставшаяся молодежь оказалась вместе, и я только тогда с ним познакомилась. Это был Иван Югов, о котором мне придется еще не раз вспомнить.

В нашем классе тогда были учащиеся и других национальностей: шесть или семь татар, трое шибинцев, четыре или пять русско-китайских полукровок, но остальные все были русскими. Никакой дискриминации по отношению к иностранцам в школе не существовало, как в отношении преподавателей к учащимся, так и среди самих учащихся. Все считались равными и, нередко, были друзьями. Я, к примеру, дружила с русскими девочками, а также и с шибинкой - Светланой Горге, сидевшей со мной за одной партой. Это была школьная дружба, а разойдясь по домам, каждый из нас жил своим кругом за исключением единичных встреч.

Итересно вспомнить еще один необычный факт из жизни нашего класса. В том году у нас учился один взрослый мужчина - татарин, которого звали Израиль Габитов. Мы его называли отцом, на что он не сердился и с нами шутил, а меня он всегда называл "доченькой". Один раз он решил некоторых учащихся пригласить на татарский праздник к себе в гости, и мы, придя к нему, как всегда веселые, угостились на славу, посмеялись и разошлись. Нам всегда было весело. Придя в школу, мне кажется, я постоянно смеялась и даже сердилась на себя за это. Иногда дома заранее решала, что в школе больше не буду смеяться, но как только переступала порог класса, тут же вновь начинала, видимо это зависело не от меня, но от всей классной атмосферы. Я любила бывать в школе и поэтому никогда не пропускала учебных занятий.

Как и в любой другой школе некоторые мальчики любили как-нибудь задеть девочек: то начинали их давить с двух сторон за партой, то снегом умывали или прятали их вещи, а однажды зимой меня за руку вытянули в садик к куче снега и намеревались лопатой набросать на меня снег, но кто-то из них же заступился, и меня отпустили.

Наш класс, как и все другие, был разделен на звенья с назначенными звеньевыми, которые должны были заниматься с отстающими. Хотя у меня было свое звено, с которым я работала, однако по алгебре и геометрии ко мне обращались учащиеся и из других звеньев. Помнится мне, как только я заходила в класс перед началом занятий, меня уже ждали и сразу же тянули к доске, чтобы объяснить им то или иное. Я эти предметы любила и любила их объяснять до малейшей подробности.

Как всегда учащихся в классе было много, около сорока пяти человек, а старостой в том году был мальчик, бывший немного постарше меня, - Геннадий Сио. Он был спокойным юношей, и хотя сам никогда не участвовал в шалостях, однако других никогда не выдавал. К тому же у нас в школе кроме явной, видимой школы за кулисами была школа невидимая. Там могли проучить ябедников. Попробовавший ябедничать хоть раз, во второй раз на это уж не решался, так как его за это где-нибудь побили бы. Таких обычно проучивали мальчики, да и вообще ябедников в школе не любили.

Несмотря на наше ребячество и беззаботность, постепенно атмосфера в школе менялась из-за давления свыше. Все чаще нас стали оставлять на классные собрания после уроков, на которых говорили о политике, к которой у нас не было никакого интереса. Заставляли нас вникать в политику, говорить, высказываться, критиковать других, и в конце концов дошло до того, что должны были критиковать себя при всех. Хорошо, что все учащиеся нашего класса были дружными и наговаривать на других ни у кого не было желания, благодаря чему собрания всегда проходили вяло и скучно, а ведь могло доходить и до лагерей.

В связи с тем, что материальное снабжение школы с каждым годом сокращалось, в том году снег сгребать, как на дворе, так и с крыш стали учащиеся. Во дворе сгребали снег во время физкультуры, а с крыш по воскресеньям приходили мы, то есть старшеклассники, забирались с лопатами на крыши и, как всегда, со смехом убирали снег.

Прошла зима. Сняв с окон вторые рамы, их распахнули, а за ними так приятно светило солнце и чувствовалось, как заполняет класс чистый весенний воздух со своим особенным ароматом. Перелетая с ветки на ветки, птицы громко щебетали, и пение их доносилось до нашего слуха. Так бы и убежал на улицу, да нельзя, шли уроки и уж начиналась подготовка к экзаменам.

На первое мая, как обычно, школа была обязана явиться на площадь рядами и в парадной форме, состоявшей для девочек из белой блузки и черной юбки, а для мальчиков из белой рубашки и черных брюк. У меня тогда не было белой блузки, и я явилась в школу в своей обычной коричневой форме. Директор объявил всем, кто в парадных формах, строиться в ряды, а кто не в парадных отойти назад для того, чтобы построиться там в ряды отдельно. Мои одноклассники все были одеты в парадное, так что мне предстояло отойти назад, но тут, заметив это, директор подошел ко мне и потихоньку спросил: "Почему ты не в парадной форме?" Ответила ли я ему что-нибудь или не ответила, но он, увидев мое смущенное лицо, вероятно, сам понял, что не от меня зависело то, что я оказалась не в парадной форме и разрешил мне построиться в ряды с моими одноклассниками. О том, как я чувствовала себя в своем коричневом платье среди белых блузок, рассказывать, мне кажется, нет надобности.

Почему я тогда оказалась без белой блузки, вероятно, требует объяснения. Может быть, она у меня и была бы, если бы я потребовала ее от родителей, однако я у родителей никогда ничего не просила, и если мама сама решала что-нибудь мне купить, то я тем и довольствовалась. Не таким был Саша, он захотел велосипед и его получил, а мы с Валей были другими. Помню, как на Рождество, получив от кого-нибудь деньги, я их вкладывала в какую-нибудь свою книгу, и они там лежали до тех пор, пока не требовались неотложно маме, и тогда я их ей отдавала. Вероятно, так получалось оттого, что я была не привычной к деньгам, и про них просто забывала. Если говорить о блузке, то к следующей осени мне купили новую белую блузку.

Экзамены мы обычно должны были сдавать по всем предметам, и для подготовки к каждому из них нам давалось по два дня. Заранее записывали вопросы по всему годовому курсу, по ним и готовились. В день экзамена стол в классе застилался белой скатертью, а на него ставился букет цветов. Окна всегда были раскрытыми, за ними светило яркое солнце и разносилось щебетание птиц. Настроение учащихся и преподавателей на экзаменах было особенно приподнятым, несколько тревожным, но праздничным. В класс входил учитель с несколькими ассистентами, раскладывал на столе билеты лицевой стороной вниз, и все вошедшие устраивались за столом, в то время как класс сидел и ждал. Затем один из экзаменуемых выходил к столу, брал билет и садился за стоявшую в стороне парту, где он мог продумывать ответ на вопросы в билете, для чего ему давалось определенное время. По истечении времени он выходил из-за парты и отвечал, тогда как следующий готовился. Так проходили устные экзамены, а письменные сдавались всеми учащимися определенного класса вместе, но, как и при устных, в классе стоял стол накрытый скатертью с букетом цветов, за которым сидели ассистенты. Хотя время экзаменов бывало беспокойным, но оно было и приятным, все являлись в школу, как на какое-то торжество. К экзаменам я часто готовилась с моей подругой Валей Коржовой, и часто мы сидели на скамейке в школьном садике под вишневыми деревьями, на которых то здесь, то там выглядывали из-под листьев зеленые вишенки. Вскоре после того и Валя уехала в Союз, а я опять осталась без подруги. А к экзаменам готовиться было нелегко, бывали в Кульдже случаи, когда десятиклассники, то есть выпускники, готовясь к экзаменам, заболевали психической болезнью и теряли рассудок. Надо отметить, что десятый класс у нас заканчивал среднее образование.

Так сложились обстоятельства, что с Геннадием Сио, нашим старостой, после экзаменов того года мы расстались и встретились лишь после двадцати восьми лет. Вот что, вспоминая, он говорил нашим друзьям обо мне: "Она в школе была тихой и часто смущалась. Когда ее вызывали к доске отвечать, то она, бывало, выйдет, покраснеет и потом начнет рассказывать. А как строго ее держали дома! В конце года мы устроили выпускной вечер, и когда увидели, что она на него не пришла, то я и Вера Григорьевна решили пойти к ним, но когда мы постучались в их ворота, вышел один из ее братьев и на нашу просьбу ответил, что ее дома нет. Ничего другого нам не оставалось делать, как шагать вновь в школу, а идти надо было с полчаса. Так она на выпускном вечере и не была". А я хорошо помню тот вечер, когда мама меня не пустила на школьное торжество, потому что тогда был Великий пост, и в тот самый вечер была спевка, и я вместо выпускного вечера ушла на спевку. Вот почему меня дома тогда не оказалось.

В Советский Союз русские все еще продолжали уезжать, и за лето их уехало так много, что к осени число учащихся вновь очень сократилось, и поэтому все русские школы были объединены. К началу учебного года открылась только гимназия, но перед самой зимой нас перевели в сталинскую. Почти в самом начале учебного года Виктор Александрович Турко уволился с должности директора по той причине, что собирался выехать за границу на Запад, что держалось в большом секрете, так как таковых тогда сажали в тюрьму. После того, как он уволился, я однажды увидела его идущего по улице и даже усомнилась, он ли это. Одет он был очень просто и в непроглаженных брюках, что, как мне тогда показалось, было очень неестественным для него. Но это был он. Просто время было уже не для нарядов. Вскоре он уехал в Шанхай, легально или нелегально не знаю, но тогда уж многие уезжали в Шанхай нелегально. Через несколько лет после нашего выезда из Китая я случайно еще раз встретилась с ним в Австралии и, разговаривая со мной, он удивлялся, как я изменилась, говоря: "Я смотрю на тебя, и мне не верится, что это ты та самая, что была в моем классе. Ты тогда была такой стеснительной". Через два года после того разговора Виктора Александровича не стало. Он в Австралии погиб в автомобильной катастрофе.


Написать комментарий
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования