Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Обратите внимание!
 
  Наука >> История >> Всеобщая история >> История политической идеологии >> Советология и россиеведение | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

ДиссертацииНаучно-педагогическая деятельность русских историков-эмигрантов в США

Власть и советское общество в 1930-е годы: англо-американская историография проблемы
9.04.2003 20:19 | Русское Зарубежье
     Меньковский В.И. Власть и советское общество в 1930-е годы: англо-американская историография проблемы. Мн.: БГУ. - 2001. 188 С.

Научный редактор доктор исторических наук, профессор В. С. Кошелев

Рецензенты: доктор исторических наук, профессор В. М. Фомин; кандидат исторических наук, доцент А. П. Сальков

Утверждено советом исторического факультета 22 мая 2001 г., протокол 6

В монографии рассмотрены вопросы изучения советской истории 1930-х гг. в англо-американской историографии. Анализируются советологические концепции исследователей Австралии, Великобритании, Канады и США. Использованы и систематизированы как традиционные источники, так и данные всемирной сети Интернет.
Рассчитана на специалистов-историков, аспирантов, студентов гуманитарных факультетов вузов.

ПРЕДИСЛОВИЕ НАУЧНОГО РЕДАКТОРА

Исторически у России сложились особые отношения сотрудничества и противостояния с Западом. На протяжении последних столетий Россия неоднократно выступала в качестве союзника той или иной группировки западноевропейских государств. Однако линия цивилизационного и геополитического противостояния от этого отнюдь не исчезла, о чем убедительно свидетельствуют итоги двух мировых войн.
Постижение России, ее истории, внутренних процессов и внешней политики всегда были сложной проблемой для западных специалистов русологов, россиеведов, советологов. То явное, то скрытое противостояние, относительная закрытость страны, иные традиции и особый менталитет народа, отличная от Запада парадигма восприятия окружающего мира и представлений о жизни, богатстве и достатке, о власти и справедливости, о ценностных ориентирах все это было труднопреодолимым барьером для понимания России, ее во многом трагической и многострадальной истории. Несмотря на горы фактов и литературы, многообразие объяснительных теорий и интерпретаций, западные россиеведы так и не смогли предсказать гигантской трансформации России в ХХ в. Не потому ли, едва ли не общим местом и аргументом в соответствующей интерпретационной литературе стало превратившееся в банальность тютчевское выражение умом Россию не понять, которое так любят повторять сентиментальные российские интеллектуалы. Как результат известной беспомощности западной науки о России явилось возрождение неудачного афоризма У. Черчилля о том, что Россия это загадка, окутанная тайной и покрытая мраком. Неудивительно, что западные интерпретации российской действительности и российского противостояния Западу оказались в целом неадекватными. Справедливости ради отметим также и тот безусловный факт, что и советская историческая наука не справилась с этой аналитической задачей, особенно в той части, которая касается межвоенного периода российской истории. Правдивая история советского периода так и не была написана.
Между тем, при всей своей ангажированности западная наука сделала немало объективных наблюдений и справедливых оценок относительно природы советского общества и власти. Однако в условиях холодной войны даже бесспорные достижения западной советологии решительно отвергались в нашей стране. По строгим советским доперестроечным меркам западные советологи, в том числе объективные и находившиеся под сильным воздействием успехов Советского Союза, автоматически попадали в разряд фальсификаторов, которых полагалось лишь критиковать.
И только после провала коммунистического эксперимента в СССР стало возможным всестороннее и объективное изучение западной науки о России. Монографическое исследование белорусского ученого В. И. Меньковского одна из первых и, как представляется, одна из наиболее успешных попыток подобного рода. Автор поставил своей целью проанализировать англоязычную историографию, посвященную интерпретации советского общества, государства и власти в 1930-е гг. Фундаментальный характер работе придает рассмотрение всех национальных школ, составляющих в совокупности то, что мы условно называем англоязычной историографией английской, американской, канадской и австралийской. Впечатляет огромный массив фактического материала, почерпнутого автором в основном из библиотек США. Ученым исследованы практически все основные подходы и теории западных советологов, стремившихся объяснить специфику советского общества 1930-х гг. и российскую историю в целом. Здесь сторонники и модернизационного подхода, доминировавшего на Западе в 19501960-е гг., и антимодернизма, и постмодернизма, господствовавшего с конца 70-х до начала 90-х гг., и, наконец, неомодернизма, которому многие западные теоретики привержены поныне. Значимость данному исследованию придает не только его сугубо академический аспект, но и возможность использования советологических интерпретаций для изучения цивилизационных стереотипов западного мира в отношении России и всей восточноевропейской цивилизации.

профессор В. С. Кошелев

ВВЕДЕНИЕ

Изучение истории России и Советского Союза является важной составной частью англо-американской школы гуманитарных и социальных наук. В течение послевоенных десятилетий в западных государствах сложилась система российских, советских, а затем и постсоветских исследований с определенными традициями, теоретическими концепциями и методологическими подходами. Наиболее серьезное внимание этой проблематике было уделено в странах, определяемых как англо-американское общество, т. е. в четырех крупнейших англоговорящих государствах Австралии, Великобритании, Канаде (англоговорящая часть) и США, которые обычно в категориях сравнительной социологии рассматриваются как типы одного общества и различные версии одной культуры .
Англо-американская советология за прошедшие годы доказала свое право на достойное место в мировой историографии, оказалась востребована не только в государствах Запада, но и в странах бывшего Советского Союза. В настоящее время осуществляется несколько проектов перевода и публикации западной научной литературы по гуманитарным и социальным наукам, в том числе и по проблемам советской истории .
После падения политических и идеологических барьеров, появления возможности свободного изучения западной историографии стала очевидна значимость классических и современных работ ведущих англо-американских специалистов для мировой историографии. Слабость многих советологических работ не умаляет ценности лучших исследований. Они интересны не только как образцы становления дисциплины, но и до сегодняшнего дня сохраняют бесспорное научное значение, конечно, с учетом появившихся новых знаний о советском прошлом.
Термин советология получил широкое распространение в англо-американской историографии в 1960-е гг. Оксфордский словарь отмечает его первое употребление в лондонском еженедельнике Наблюдатель 3 января 1958 г. Но еще раньше, в 1956 г., этот термин был использован во франкоязычной литературе. В академических кругах термин поначалу был воспринят достаточно осторожно. На рубеже 19501960-х гг., как писал Д. Армстронг, основатели американского изучения СССР все еще отвергали определение советология, отдавая предпочтение более банальному изучению российского региона . A. Улам отмечал в середине 1960-х гг., что советология ужасное слово, но как можно его не использовать? . M. Малиа описывал советологию как академическую дисциплину, известную сначала под скромным определением изучение региона, а затем под более амбициозным и научно-звучащим понятием советология .
В русскоязычной историографии понятие советология используется с 1960-х гг., хотя в трудах различных авторов встречаются неоднозначные варианты его трактовки и перевода. Например, Б. Марушкин употреблял термины советоведение, советовед, а Р. Редлих писал о большевизмоведении . К сожалению, рамки данной работы не позволяют уделить достаточное внимание истории изучения англо-американской советологии в российской и советской историографии, хотя эта тема, безусловно, заслуживает особого исследования.
В англо-американской историографии термин советология имеет различное толкование. Многие авторы ограничивали советологию современностью (текущими событиями), при всей неопределенности того, что мы считаем современностью. Некоторые включали в нее весь период советской истории или даже расширяли временные рамки, начиная с российской истории ХIХ в., особенно тех ее аспектов, которые оказали серьезное влияние на дальнейший ход исторического развития. Например, так поступил В. Лакер в книге Несбывшаяся мечта . В территориальном отношении в понятие советология, в зависимости от взглядов авторов, могли включаться Советский Союз, страны советского блока в Восточной Европе а также все коммунистические или советского типа государства мира.
Серьезные разночтения связаны и с классификацией советологии как академической дисциплины. Во многих исследованиях она признавалась субдисциплиной политологии, имеющей дело с изучением советской политики. Работы специалистов в других дисциплинах истории, экономике, социологии относились к советологии в той степени, в какой они имеют точки соприкосновения с политологией. Так, A. Мотыль определял советологию как изучение советской внутренней политики политологами и, в определенных случаях, историками .
С точки зрения Д. Нелсона продвижение от советологии изучения региона к советологии социальной дисциплине произошло на рубеже 19601970-х гг., когда англо-американские исследователи постепенно отказались от представления о коммунистическом мире как о чем-то монолитном и неизменном и стали использовать эмпирические подходы, применяемые при изучении западного общества .
Взгляд на советологию как на определенную академическую дисциплину (или субдисциплину) разделялся далеко не всеми англо-американскими исследователями. В среде специалистов прочно существовало также отношение к советологии как к сумме субдисциплин нескольких (обычно точно не определяемых) дисциплин в социальных или, реже, гуманитарных науках, объединенных общим объектом исследования Советским Союзом. Иногда, как отмечалось выше, географические рамки расширялись до определенного коммунистического региона, но такой подход не встречал широкой поддержки в силу очевидного нарушения границ применяемого термина.
Отношение к советологии как к изучению определенного региона, конечно, при соблюдении разумных границ этого региона, представляется наиболее рациональным. Именно по такому пути пошли создатели центров российских и советских исследований в англо-американском сообществе. При этом нужно отметить, как справедливо подчеркивал A. Анджер, что советология отличалась от, например, египтологии или подобных дисциплин тем, что не занималась изучением определенной цивилизации как единого целого . Общий интерес к определенному региону представителей различных научных дисциплин не стирал различий между ними. Социологи, экономисты, историки, изучавшие Советский Союз, работали в рамках своей специальности, а не некой супердисциплины, состоящей из нескольких.
Для многих англо-американских специалистов советология была междисциплинарной сферой с широким спектром обществоведческих и гуманитарных наук. Так, С. Коэн определил в качестве главных интеллектуальных составляющих советологии историю и политологию, но предусматривал и включение других дисциплин. В своей резко критической оценке англо-американской советологии исследователь выражал сожаление, что основанная первоначально на идее многодисциплинарного изучения региона советология под негативным влиянием тоталитарной школы совершила ошибку самоограничения, заменив изучение реальной истории и политики изучением режима. По его мнению, для выполнения задачи реального изучения советского общества советология должна обратить большее внимание на социальную историю и политическую социологию . Похожую точку зрения высказала в середине 1980-х гг. и Ш. Фитцпатрик, заявив, что советология наполнилась более глубоким содержанием в 1970-е гг., когда новая когорта социальных историков бросила вызов гегемонии политологов, хотя и была готова все еще ставить старые советологические вопросы о политической системе .
Попытки определить точный перечень дисциплин, входящих в многодисциплинарную советологию, предпринимались, но специалисты не смогли прийти к единому мнению. Сказалась трудность определения дисциплинарных параметров при изучении любого региона, к которым добавились специфические проблемы терминологии советской истории. Р. Такер предлагал для советологии очень простую формулировку изучение СССР , несмотря на то, что в таком варианте исчезал период 19171922 гг. как предмет исследования. Тем не менее именно такое понимание закреплено в Оксфордском словаре, который определяет советологию как изучение и анализ явлений и событий, происходящих в СССР. Поэтому вполне можно согласиться с той точкой зрения, которая видит в советологах прежде всего ученых-обществоведов и гуманитариев, исследующих некоторые составляющие советского или российского социального феномена .
О важности точного определения региона исследований необходимо говорить потому, что иногда термин советология даже в многодисциплинарном смысле употребляется как синоним изучения коммунизма. В таком случае смысл определения вообще утрачивается, так как отсутствует точность и в дисциплинарном, и в географическом отношении. Р. Саква отмечал, что утверждения о том, что в дисциплине не было ничего однородного равнозначны отказу от признания дисциплины вообще . Определение коммунистический является политическим, но никак не региональным. Коммунистический мир не характеризовался ни географической близостью, ни историческими связями или культурным сходством.
Наряду с термином советология в англоязычной научной литературе также широко используется определение советские исследования. На практике оба термина используются как синонимы, хотя некоторые авторы и вкладывают определенные нюансы в толкование понятий . Например, Д. Орловски предлагал проводить разграничения между советологией и советскими исследованиями через ограничение первого изучением СССР и СНГ, направленным на анализ современного механизма власти и поддерживающих его социальных и политических институтов. Второе значение, по его мнению, включало исторические и культурные исследования и значительно меньше фокусировалось на настоящем . Но выделение различий не получило широкой поддержки и остается не признанным большинством исследователей. Более важной задачей для англо-американской историографии представляется уточнение значения понятия советология.
Ряд авторов относят к советологии изучение не советской политики в целом, а скорее политики верхов, лидеров партии и государства, советских и партийных высших органов. Это связано с тем, что в английском языке употребление термина политика несколько отличается от его применения в русскоязычной литературе. Словом политика переводятся на русский язык два английских слова policy и politics, имеющие самостоятельное значение. Policy это программа, метод действий или сами действия, осуществляемые человеком или группой людей по отношению к какой-либо проблеме или совокупности проблем, стоящих перед обществом. Politics область общественной жизни, где конкурируют или противоборствуют различные политические направления, борются и взаимодействуют личности или группы, имеющие собственную policy. Например, A. Адамс считал само собой разумеющимся, что советология включает, прежде всего, изучение борьбы за власть и принятие решений в высших кругах партии . В дискуссии 1973 г. A. Даллина и Д. Армстронга советология рассматривалась как изучение власти, ее целей и политики . При подобной трактовке возникала ситуация, когда советология практически уравнивалась с более узкой дисциплиной кремленологией, отношение к которой в академической среде было достаточно критическим. В результате часть исследователей вообще не признавала советологию серьезной научной дисциплиной, считая, что советологи занимаются лишь теми сенсационными и неясными вопросами, от которых отказываются в силу разных причин серьезные ученые.
Еще один важный аспект отношения к советологии в академическом мире связан с ее взаимодействием с политическими науками в целом. Советология отличалась собственной техникой исследований, требовала специальных навыков интерпретации, подобных расшифровке тайнописи, которые обычно не использовались в изучении политики открытых систем. Дискуссии о возможности применения западных обществоведческих дисциплин по отношению к советскому опыту, споры о советской исключительности сопровождали историю всей западной советологии. Французский автор Р. Арон отмечал, что те, кто живут в СССР, с трудом могут поверить, что за хаотическим фасадом конституционно-плюралистических режимов не скрывается всемогущество маленькой группы людей. Точно так же многие западные демократы были убеждены, что Советскому Союзу присущи конфликты, которые составляют суть конституционно-плюралистических режимов. Иными словами, советские люди считали конституционно-плюралистические режимы монополистическими олигархиями, поскольку хотели найти на Западе то же, что и дома. А сторонники конституционно-плюралистических режимов полагали, будто за фасадом партийной олигархии непременно есть свободное взаимодействие сил и группировок .
Споры об отношениях между методологией обществоведения и советологии были характерной чертой и англо-американского академического мира. В 1973 г. краткий обзор методологических различий двух подходов изучения региона или использования общих принципов социальных наук был дан в статье Д. Каутского Сравнительное изучение коммунизма против сравнительной политики . Сторонники первого подхода считали, что уникальность страны или региона требует использования прежде всего культурного подхода к изучению. Например, С. Соломон в редактированном ею сборнике Плюрализм в Советском Союзе видела опасность в неадекватном применении системы ценностей. Она писала, что существует опасность попасть в ловушку использования американских или западноевропейских ценностей как главной линии оценки советской реальности и призывала не увлекаться сравнением, сконцентрировавшись на уникальности советской политики .
Р. Шарлет аргументировал, что коммунистические системы были закрытыми обществами со сложно различаемым процессом принятия политических решений, юридически неопределенными структурами, функциями и правилами. Это создавало условия, при которых многие ведущие концепции западной политической науки не могли быть применимы для изучения таких политических систем, так как их значение искажалось при описании соответствующих аспектов коммунистических режимов . На подобную опасность обращал внимание и Дж. Хоуф, отмечавший, что в сравнительном анализе психологически трудно отказаться от влияния собственной системы ценностей и нет ничего более легкого, чем применять определения и стандарты, которые сделают результаты подходящими для удовлетворяющих исследователя критериев .
Одной из причин осторожного отношения к применению моделей в советологии являлся разделяемый частью исследователей антинатуралистический подход, опирающийся на признание принципиальных отличий методов естественных и общественных наук. Сторонник такой точки зрения А. Мейер утверждал, что советология, как и обществоведение в целом, является больше искусством, чем наукой . При всей внешней парадоксальности и вероятной провокационности утверждений подобного рода следует признать, что разъяснения, даваемые автором, указывают на ряд действительных проблем советологии, отражающих общее состояние социальных и гуманитарных наук. Например, представляется чрезвычайно важным внимание к словарю науки, который должен являться точным языком, понимаемым каждым специалистом, использующим его. Реальное положение дел в советологии было таким, что каждый ученый должен был сначала разъяснить (хотя многие и не делали этого), в каком значении он применяет тот или иной термин. Даже лучшие англоязычные энциклопедии по общественным наукам не являлись и не являются до сегодняшнего дня точным обобщением существующих знаний. Вместо этого они дискутируют по поводу ключевых слов, их истории, различных вариантов использования, систем идей, в которых они применяются, и трудностей оперирования ими.
Невозможно отрицать и тот факт, что советология, как и другие социальные науки, всегда несла в себе оценочные категории, связанные с ценностными ориентациями культуры и общества, к которому принадлежит исследователь. Любая ценностная характеристика всегда субъективна. Уже выбор темы, не говоря об анализе и выводах, предполагает включение шкалы ценностей исследователя в его работу. А. Тойнби справедливо отмечал, что в каждую эпоху и в любом обществе изучение и познание истории, как и всякая иная социальная деятельность, подчиняется господствующим тенденциям данного времени .
Вторая группа исследователей настаивала, что главным является не чувство страны, а умение перенести ее изучение в рамки выработанных схем, образцов и законов. Так, А. Мейер сожалел, что слишком долго коммунистический мир анализировался вне рамок сравнительного изучения, в условиях применения концепций и моделей, зарезервированных только для него самого. С точки зрения автора, одной из важнейших причин, помешавших англо-американским исследователям анализировать коммунистическое общество через систему координат широко используемых концепций и теорий, был климат холодной войны. Он предлагал для интегрирования изучения советского общества в социальную науку просто избавиться от духа холодной войны .
Эксперты в области советской внутренней политики крайне редко прибегали к сравнению советской политической системы с нетоталитарными государствами Запада и третьего мира. Даже если такие попытки предпринимались, они чаще концентрировались на результатах политики, а не на институтах, ее проводящих и вырабатывающих. Р. Канет обращал на это внимание еще в середине 1970-х гг., но подобная ситуация сохранялась в течение длительного периода времени . Причины заключались в чрезмерном подчеркивании в советологических исследованиях двух составляющих советской системы: тоталитарного режима и государственной коммунистической идеологии. Существовало, ранее отмеченное нами, согласие между левыми и консервативными исследователями в отношении уникальности СССР. Конечно, многие черты советской системы не позволяли говорить об идентичности коммунистических и западных государств. Но это не означало, что остальные составляющие систем также были несопоставимы. Советский опыт можно было рассматривать не только при изучении такого феномена, как коммунизм.
Точку зрения, что Советский Союз был уникальным явлением и, следовательно, нормальные методы и техника социального исследования для него не подходят, мы встречаем и в постсоветскую эпоху. Аргумент, который можно противопоставить такой позиции, заключается в том, что в определенном смысле все явления уникальны, однако это не означает, что научное обобщение невозможно. В работе Конструирование социального исследования справедливо отмечается, что даже самое всестороннее описание, сделанное лучшими специалистами, с детальным пониманием контекста будет резким упрощением и сужением обозреваемой реальности. Ни одно описание, каким бы полным оно ни было, и ни одно объяснение, независимо от количества привлеченных фактов, не может всесторонне передать многообразие мира. Поэтому систематическое упрощение является решающим шагом на пути к полезному знанию .
В господствовавшей долгое время тоталитарной модели, со всеми плюсами и минусами ее классического варианта, сравнение делалось только с нацистской Германией и термин тоталитарный подразумевал полную непохожесть на государства Запада. В научном смысле отношения СССР и западных государств рассматривались как отношения противоположностей, различных абсолютно во всех составляющих. Советский Союз рассматривался даже не как крайность в едином сообществе, а скорее как изолированная система. Такой взгляд делал невозможным осознание того, что советский вариант является только одним проявлением широкомасштабной проблемы, общего вопроса об отношениях общества и государства. Конечно, любое сравнение является упрощением, и обобщение всегда стирает детали. Но, используя сравнительный анализ, ученые могли обратить внимание на события, выходящие за пределы одной системы и оказывающие влияние на многие страны. В конечном итоге, сравнение СССР с западными государствами было действительно политическим актом, позволяющим понять, что в советском и западном опыте есть общие черты, возникающие из насильственной функции государства.
Среди сложного комплекса вопросов, которыми занималась советология, одним из главных было изучение сталинизма, его генезиса, составляющих компонентов, места и роли в советской истории. Англо-американская научная литература о Сталине и сталинизме составляет сотни книг и еще большее, практически не поддающееся точному учету, количество статей. Р. Конквест использовал для их обозначения специальный термин сталинология . Д. Энтин отмечал, что для советологов Сталин был основным объектом изучения. Даже большинство книг, написанных о Ленине, на самом деле являлись книгами о Сталине .
Так как англо-американские исследователи начали научное изучение сталинского периода значительно раньше своих советских коллег, они первыми стали использовать и термин сталинизм. В англоязычной литературе первым по отношению к политике Сталина это определение употребил В. Дюранти, московский корреспондент газеты Нью-Йорк Таймс, который использовал его в серии репортажей 1931 г. Широкое распространение термина в академических кругах относится к периоду 19501960-х гг. Однако определенные разногласия, связанные с его значением, сохраняются в англо-американских исследованиях и поныне.
С. Коэн писал, что сталинизм ясно выраженный феномен со своей собственной историей, политической динамикой и социальными последствиями . Но не все исследователи рассматривали сталинизм лишь в рамках исторического периода, ограниченного временем пребывания у власти Сталина (обычно 19291953 гг.). Часть специалистов посчитала возможным раздвинуть границы понятия сталинизм как за пределы Советского Союза, так и за время сталинского правления. Термин сталинизм применялся ими в широком смысле, в качестве синонима коммунистической диктатуры. Так, Ш. Фитцпатрик использовала сталинизм как удобный термин для характеристики новой политической, экономической и социальной структуры, возникшей в Советском Союзе после событий, связанных с коллективизацией и первой пятилеткой . А Р. Такер считал, что сталинизм это историческая стадия в развитии российской и других коммунистических революций и коммунизма как культуры . С. Уайт определял сталинизм как форму диктаторской, централизованной и репрессивной власти, характерную для советской политики во время правления Сталина и для других коммунистических стран в определенное время .
С нашей точки зрения, в исторической литературе правомерно употребление термина сталинизм как в широком, так и в узком смысле слова, в зависимости от контекста предмета исследования. Поскольку в данной монографии рассматривается англо-американская историография внутренней политики СССР 1930-х гг., мы будем использовать этот термин в узком смысле слова как совокупность действий Сталина и его окружения в период нахождения у власти и как комплекс событий, произошедших в эти годы. Изучение истории антигуманной сталинской системы, применявшей насилие в столь большом масштабе, накладывало серьезный эмоциональный и психологический отпечаток на работы исследователей. В предисловии к сборнику Режимы и их диктаторы М. Левин и Я. Кершау справедливо писали, что сталинизм как предмет исследования представляется одним из наименее возвышенных по сравнению с другими историческими темами . Эмоциональная составляющая труда историка в данном случае неизбежна, даже если он прилагает все возможные усилия для сбалансированного и объективного изучения. Но это все равно история. И необходимо суметь объяснить то иррациональное, нелогичное, что присутствовало в жизни страны и, более того, поддерживалось частью общества, включая высокоинтеллектуальные слои. К иррациональному в прошлом человечества нужно относиться как к законному объекту изучения, используя для его анализа обычные методы исторического исследования. Только такой подход позволит понять происходившее, осмыслить его причины и последствия, и даст надежду на предотвращение жестоких ошибок в будущем.

* * *

Автор выражает благодарность Белорусскому государственному университету и историческому факультету за поддержку при подготовке публикации, а также глубокую признательность моим научным консультантам профессорам А. Рабиновичу (Университет штата Индиана, Блумингтон, США) и В.С. Кошелеву (БГУ, Минск) за чрезвычайно ценные советы и рекомендации.

ГЛАВА I

ТОТАЛИТАРНАЯ ПАРАДИГМА АНГЛО-АМЕРИКАНСКОЙ СОВЕТОЛОГИИ

Современное положение англо-американской советологии является результатом сложного пути, пройденного научным сообществом в послевоенные годы. История советологии может быть понята только в контексте новейшей истории. Немногие академические дисциплины были так тесно связаны с внутренней политической и интеллектуальной жизнью западного общества, как изучение Советского Союза. Перед второй мировой войной лишь несколько академических специалистов занималось советской проблематикой. Но появление СССР на международной арене в качестве мировой державы и превращение сталинского режима в основного противника Запада изменило положение кардинальным образом.
Наиболее быстрое развитие изучение Советского Союза получило в Соединенных Штатах. Первый всесторонний доклад о советско-американских отношениях (доклад Клиффорда Элси) был подготовлен по поручению Г. Трумэна работниками его администрации в июле 1946 г . Первоначально советские исследования столкнулись с определенными трудностями из-за их новизны и небольшого количества специалистов. Соединенные Штаты были в основном англо-говорящей страной, долгое время проводили политику изоляционизма, поэтому интерес к изучению иностранных языков был невелик. В 1940 г. в американских университетах было только четыре факультета славянских языков и литературы, а русскую историю преподавало лишь несколько подготовленных специалистов. Невежество в отношении России и Советского Союза было всеобщим. Библиотеки комплектовались только из книг и журналов на западных языках и стремление к расширению их коллекций было небольшим. Однако после второй мировой войны большинство лидеров американской системы образования и информированной общественности начали понимать изменившийся характер мировой системы и новую позицию США в мировой политике, что требовало серьезных изменений в системе образования. В это время поддержка расширения исследований, касающихся различных регионов мира, в том числе Советского Союза, была чрезвычайно сильна в обществе. Взрыв высшего образования привел к возникновению волны молодых людей из всех слоев общества, желающих поступить в колледжи и университеты. Чрезвычайно большую роль сыграла G 1 Program программа, давшая возможность тысячам ветеранов войны продолжить образование. Общее понимание того, что интеллектуальная сфера является ключом к прогрессу, сделало образование растущей индустрией, дающей возможности для расширения изучаемых предметов и увеличения количества научных и преподавательских кадров. В это же время руководители крупнейших частных фондов, получив в распоряжение значительные средства, помогли университетам начать новые программы исследований, обучения и расширения библиотечных коллекций. Шотландский исследователь А. Ноув отмечал, что в Великобритании победа над фашизмом и начало холодной войны также резко повысили интерес к советской системе со стороны ее друзей и врагов. Интерес стимулировал целевое финансирование исследований по советской тематике как правительственными, так и частными организациями. В 1949 г. в Глазго начал выходить журнал Советские исследования, созданный Д. Миллером и Р. Шлезингером. Они же положили начало формированию специализированной советологической библиотеки. Журнал Советские исследования вначале бойкотировался правыми, которые считали редакторов слишком прокоммунистическими. Но постепенно согласие было достигнуто, и журнал стал представлять всех профессиональных исследователей .
Большое количество эмигрантов из Советского Союза и Восточной Европы оказало серьезное влияние на развитие российских и советских исследований. Взаимоотношения эмигрантов с представителями англо-американского академического мира были достаточно сложными и зачастую оцениваются различными авторами с диаметрально противоположных позиций. Сложность отношений не была связана с этнической принадлежностью того или иного исследователя. Национальная, культурная и религиозная толерантность англо-американского сообщества является общепризнанным фактом и органически связана с историей и особенностями этого региона. Речь идет о научных и методологических различиях в советских исследованиях. Эмигранты владели особым опытом и значительно лучшим знанием культуры и языка региона. Вместе с тем они зачастую были предрасположены к определенным концептуальным схемам и слишком резким оценкам. В свою очередь эмигранты видели непонимание англо-американскими исследователями некоторых реалий советской жизни, стремление оценивать советскую историю через призму собственных ценностных категорий.
Поэтому в западной историографии можно встретить как восторженные, так и негативные оценки этих взаимоотношений. Например, с точки зрения А. Авторханова в Америке советологию монополизировала узкая группа профессоров нескольких университетов, плотно закрывая туда дверь для посторонних, особенно эмигрантских исследователей. Если из этой среды кто-нибудь прочел две книги о Советском Союзе, то третью писал он сам, вознося до небес своих коллег, намеренно замалчивая труды врагов советской системы . Крайне резкую оценку роли эмигрантов дает Ф. Флерон, описывая ситуацию, связанную с изучением советских национальностей. Считая, что в этой сфере доминировал идеологический подход, он частично возлагает вину на профессиональный антикоммунизм эмигрантов из Восточной Европы и СССР. Их злобный антикоммунизм был столь яростным в 1960-е гг., что вызывал у нас, студентов, отвращение к их грубой идеологии и вызывал желание поднять интеллектуальную планку в изучении СССР . А для Р. Бирнса открытость и легкость, с которой американские колледжи и университеты приняли новых эмигрантов и дали возможность реализовать их знания и умения, являются одной из славных страниц американского общества . При всей неоднозначности оценок надо признать, что англо-американский академический мир сумел использовать те преимущества, которые давал приток новых интеллектуальных сил и интегрировать их потенциал для развития советологии.
Поток беженцев из Советского Союза и Восточной Европы, включающий высококвалифицированных ученых и преподавателей во всех сферах знаний, обеспечил американскую систему образования специалистами, подготовленными в области истории, географии, литературы, политики, культуры Советского Союза. Значимость вхождения этой плеяды в англо-американскую академическую среду заключалась не только в их знаниях, но и в способности давать оценки, отличающиеся от американских. Например, труды Г. Вернадского, работавшего в Йельском университете, стали научной базой для тысяч американцев, изучавших Советский Союз. М. Карпович помог более 30 молодым исследователям получить ученые степени в Гарварде после 1945 г. По словам редактора журнала Российское обозрение А. Вилдмана, большинство американских специалистов в области русской истории являются учениками М. Карповича и Г. Вернадского или учениками их учеников . Н. Болховитинов отмечал, что М. Карпович давал многостраничные отзывы на работы своих коллег, тщательно редактировал поступавшие в Новый журнал и Российское обозрение рукописи, проверял гранки, но не написал ни одной серьезной монографии или даже исследовательской статьи, которая оставила бы глубокий след в науке. Что же делать? Все люди разные, и их таланты проявляются по разному. М. Карпович был прекрасным лектором и учителем, воспитавшим целое поколение гарвардских русистов, которые затем сыграли огромную, можно сказать, даже решающую роль в формировании школы славянских исследований в США .
Д. Даллин, М. Флоринский, Г. Флоровский, Р. и С. Якобсоны, Н. Ясный, Н. Тимашефф, А. Ярмолинский и многие другие, родившиеся в России, в значительной степени способствовали развитию американской системы образования. Даже те из них, кто не занимался гуманитарными науками, способствовали углублению знаний своих коллег и студентов о российском и советского прошлом и настоящем.
В послевоенные годы круг используемых западной советологией источников был чрезвычайно ограничен. Кроме архива Троцкого и смоленского архива, это были опубликованные работы, в первую очередь выступления советских руководителей, резолюции и решения высших органов КПСС, нереалистичная официальная статистика, идеологизированные научные публикации, советские и эмигрантские мемуары и московская пресса. Подчеркнем, что даже официальная провинциальная пресса была практически недоступна на Западе. Н. Барон определял западную методологию работы с такими источниками как идеографическую, т. е. основанную на догадках, предположениях, расшифровке символов .
Англо-американские исследователи должны были применять методы, которые принципиально отличались от используемых при изучении открытых западных политических систем. Подобная ситуация была характерна для советологии в течение длительного периода времени. Ш. Фитцпатрик вспоминала историю, связанную с написанием статьи Влияние террора на советскую элиту (на примере изучения московских и ленинградских телефонных справочников 1930-х гг.). Первый вариант статьи, представленный в виде доклада Русскому исследовательскому центру Гарвардского университета в 1978 г., был встречен критически. Возможно, главным образом, по политическим причинам, поскольку Гарвард в то время был недружественен по отношению к советологам-ревизионистам. Но частично неприятие было связано и с методологическими замечаниями, которые Ш. Фитцпатрик восприняла серьезно и решила изменить некоторые аспекты исследования. В ходе нескольких визитов в Советский Союз она обращалась в московскую библиотеку им. Ленина с запросом выдать телефонные справочники Москвы и Ленинграда за 1937 и 1939 гг., которыми она пользовалась ранее. Ей было отказано. В течение нескольких лет она повторяла запросы, но до 1985 г. неизменно получала отказы .
Р. Конквест писал в пересмотренном издании Большого террора, что он по-прежнему использует большое количество материалов эмигрантов, перебежчиков и других неофициальных документов. Даже в 1990 г. он считал, что изучение советской истории остается более похожим на написание истории античности, чем на исследование современной западной истории. Хотя некоторая информация стала доступна из официальных советских источников, многие материалы оставались неизвестны исследователям, а известные материалы зачастую были фальсифицированы .
В 1950 начале 1960-х гг. главной целью западных специалистов-советологов было стремление к обобщенному описанию советской политической системы. Именно политическая система определяет отношения управляемых и правителей, устанавливает способ взаимодействия людей в управлении государственными делами, направляет государственную деятельность, создает условия для замены одних правителей другими. Представляя собой сложный комплекс взаимосвязанных, взаимодействующих друг с другом или же противодействующих друг другу политических институтов, политическая система является многоуровневым динамическим образованием. В ней выделяют три составные части: 1) подсистема политических идей, теорий, взглядов, эмоций, чувств, определяющих политическое сознание; 2) подсистема политических отношений между обществом и государством, различными классами и социальными группами; 3) подсистема политических институтов, образующих политическую организацию общества. Все элементы политической системы взаимосвязаны и обусловливают друг друга. Таким образом, именно анализ политической системы дает возможность обнаружить своеобразие каждого режима.
Часть работ англо-американских авторов была посвящена изучению того, как советская политическая система функционирует, часть описанию существенных характеристик советского режима как идеального типа в веберовском понимании этого термина. К первой категории можно отнести труды Р. Бауэра, А. Инкелеса и К. Клукхона Как советская система работает, М. Фейнсода Как Россия управляется и Смоленск под властью Советов, Б. Мура Советская политика: Дилемма власти и Террор и прогресс. СССР . В процессе создания модели советской системы важнейшее значение имели работы Х. Арендт Истоки тоталитаризма и К. Фридриха и З. Бжезинского Тоталитарная диктатура и автократия, в которых политическая система СССР описывалась как уникальный тоталитарный тип диктатуры . Так, Х. Арендт в Истоках тоталитаризма, характеризуя всю историю советского государства как диктатуру, подчеркивала различия между революционной диктатурой в ленинские годы и тоталитарной диктатурой в годы Сталина, определяя в качестве водораздела 1929 г. как время установления единоличной власти Сталина и начала процесса массовой коллективизации .
Использование термина тоталитаризм для объяснения феномена нового типа таких диктатур ХХ в., как режимы Муссолини, Гитлера и Сталина, началось на рубеже 19301940-х гг. Хотя сторонники этой концепции осознавали трудности точного определения и описания феномена, они считали, что коммунистический Советский Союз, фашистская Италия и нацистская Германия являются новым, специфическим явлением политической жизни. Был использован термин тоталитарное государство, которым еще в середине 1920-х гг. Б. Муссолини определял итальянскую фашистскую систему uno stato totalitario, подразумевая национальное единство, отсутствие оппозиции, общность интересов различных социальных групп. Принято считать, что первым употребил термин тоталитаризм для определения новой формы государства историк К. Хайес в 1939 г. в работе Новизна тоталитаризма в истории западной цивилизации. К. Хайес выделял в качестве важнейших черт тоталитарной политической системы присвоение государством всех властных полномочий; использование популизма для общественной поддержки; эффективное применение пропаганды; опору на национализм и использование силовых методов.
Определенные различия в интерпретации тоталитарной концепции сохранялись постоянно. Однако мы можем выделить базовые идеи и характеристики, являющиеся общими для всех авторов. Во-первых, тоталитарная диктатура отличается от всех традиционных форм авторитарной власти массовой социальной базой и имеет народный или псевдонародный характер. Во-вторых, тоталитаризм, в отличие от более традиционных диктатур, является крайне бюрократизированной системой власти. В-третьих, для тоталитарного режима характерно систематическое использование террора не только в отношении реальных противников, но и против ни в чем не повинных людей. В-четвертых, тоталитарное государство является чрезвычайно динамичным феноменом, существующим в состоянии перманентной революции или перманентной войны. В-пятых, в тоталитарной системе диктатор обладает большей реальной властью, чем политический лидер в других общественных системах.
Концепция тоталитаризма, как нового, присущего ХХ в. явления в теории и практике деспотизма, для англо-американских исследователей стала базой для сравнительного анализа Советского Союза 1930-х гг. и фашистских и нацистских государств. Они выделяли левый и правый тоталитаризм два различных проявления одного общего явления, считая, что, несмотря на отдельные отличия, в основном два типа систем совпадают. Внимание обращалось на такие общие черты, как вождизм (фюрерство); наличие единственной массовой партии, контролирующей все общественные организации; агрессивную идеологию; контроль над масс-медиа; атомизацию общества; государственный террор; внешнюю экспансию и некоторые другие.
Х. Арендт находила происхождение тоталитарной системы в национализме и империализме, подчеркивая, что максимальная концентрация власти в центре обеспечивалась деятельностью нескольких организаций (массовой партии, тайной полиции, военных органов), ни одна из которых не обладала всей полнотой власти и делегировала ее вождю. К. Фридрих и З. Бжезинский представили общую модель тоталитарной диктатуры, основанную на следующих критериях: официальная монопольная идеология; единственная массовая партия; террористический полицейский контроль; монополия на средства массовой информации; монополия на оружие; централизованно управляемая экономика. Эти шесть характеристик в совокупности формировали феномен, названный ими тоталитарный синдром.
Тоталитарная модель не была особенностью англо-американской советологии, она признавалась исследователями Советского Союза практически во всех западных странах. В том числе и теми, кто был критически настроен по отношению к США. Например, английский историк И. Дойчер писал, что и Сталин, и Гитлер построили машину тоталитарного государства и подвергли людей его постоянному безжалостному давлению . В течение 1950-х гг. тоталитарная модель доминировала в советологии. Ведущие авторы интерпретировали советский опыт и политические процессы, прежде всего, если не исключительно, в терминах этой концепции . Основное внимание фокусировалось на центральной роли коммунистической партии в политической системе СССР, персональной роли лидера и репрессивной политике режима. Дискуссии, которые возникали при интерпретации советской истории, касались лишь отдельных аспектов, формулировок и не выходили за пределы теории тоталитаризма. В эти годы история и политология были почти едины в англо-американской советологии.
Тоталитарная модель, обеспечивая схему исследований для большинства работ западных советологов в течение десятилетий после второй мировой войны, отдавала предпочтение политике и рассматривала экономические и социальные структуры как производные. Тоталитаризм определялся как политическая система, которая доводит до максимума государственный и партийный контроль над обществом и его отдельными членами, поддерживается политическими репрессиями и террором, направленными на мобилизацию населения для достижения целей режима. Харизматический лидер вдохновлял население, единственная разрешенная массовая партия действовала как приводной ремень от руководителей режима к населению. Степень участия населения в этой политической системе была минимальной, а пропаганда, направленная на промывание мозгов, вездесущей. Общественные и даже семейные связи были ослаблены, т. к. режим воспринимал все взаимоотношения, находящиеся вне сферы государственного и партийного контроля как потенциальный вызов.
В середине 1960-х гг. представление об основных характеристиках советской политической системы как тоталитарной прослеживалось в работах англо-американских исследователей. Примерами такого рода могут служить переработанные издания Х. Арендт, К. Фридриха и З. Бжезинского, а также оригинальные работы З. Бжезинского и А. Мейера . Однако изменения в Советском Союзе, последовавшие после смерти Сталина, поставили под сомнение некоторые положения тоталитарной теории, прежде всего акцент на значимости террора. В 1960-е гг. англо-американские исследователи предприняли попытки модернизации тоталитарной модели. Например, А. Кассоф в статье Управляемое общество: тоталитаризм без террора писал, что управляемое общество как современный вариант тоталитаризма имеет существенные отличия в механизме действия, отказе от иррациональных элементов, характерных для тоталитарной системы предшествующих десятилетий . К. Фридрих в исправленном издании Тоталитарной диктатуры и Х. Арендт в пересмотренных изданиях Истоков тоталитаризма также уменьшали значимость террора в политической системе, более того, не настаивали на признании террора в качестве необходимой и постоянной особенности этого режима.
Однако академическое сообщество высказывало сомнения по поводу тоталитарной концепции. Слишком много возникало нерешенных вопросов, недостаточно точных определений, слишком размытой была грань, отделяющая тоталитаризм от других типов автократии. Таким образом, в советологии создалась ситуация, характерная для многих интеллектуальных моделей. Сначала попытка вместить сложную политическую реальность в прокрустово ложе модели, создать некий идеальный тип, а затем разочарование в несовершенстве модели, не дающей ответы на все поставленные вопросы. Более того, у части исследователей возникло недоверие к самой идее применения какой-либо модели к советским реалиям, разочарование в теории. Например, Р. Конквест говорил как об очевидном факте, что большинство историков, изучающих сталинский период, обращают мало внимания на моделирование исследований . Это было характерно для специалистов-историков, многие из которых отказывались от использования научных моделей вообще и от тоталитарной модели в частности.
Такая крайняя точка зрения также встретила возражения в академической среде. Д. Бреслауэр отмечал, что неудовлетворенность тоталитарной моделью не должна вести к отказу от использования моделей вообще, это неадекватный ответ на возникающие сложности. Развитие теории, поиск закономерностей необходимы для оценки советской истории и действительности. Б. Мур в работе Террор и прогресс. СССР подчеркивал необходимость поиска рациональных сторон различных теорий, их комбинаций для объяснения происходящего в СССР, в том числе использования рациональных аспектов тоталитарной теории. Дискуссии, связанные с выяснением значимости и преемственности различных теорий познания советского опыта, позволили точнее определить сферу применения тоталитарной модели. Л. Шапиро, анализируя историю использования тоталитарной концепции, применил формулировку сохраняющая ограниченную полезность. Модель тоталитарного общества позволила на определенном этапе развития англо-американской историографии глубже понять сталинскую систему и внести системность в изучение Советского Союза.
Сторонники тоталитарной модели стремились объяснить истоки советского тоталитаризма влиянием марксистско-ленинской идеологии, в особенности ленинской теорией построения партии. Поэтому, наряду с изучением политической системы, особое внимание исследователей было привлечено к советской идеологии, пропаганде и, как производной от них, культуре. Однако исследование советской политической культуры вызывало серьезные разногласия в англо-американской академической среде. Ф. Флерон писал, что политическая культура была флогистоном советологии, т. е. классическим примером концепции одновременно объясняющей все и ничего. Это означало не то, что политическая культура реально не существовала, а скорее то, что она использовалась как a deus ex machina для объяснения иначе необъяснимых феноменов российской и советской политики. Подобное использование концепции политической культуры было фактическим признанием неспособности объяснить определенные феномены исторических процессов . А. Даллин добавлял, что в отношении Советского Союза политическая культура постоянно использовалась как остаточная категория, с помощью которой объясняли то, что по-другому объяснить не могли.
Ошибки в применении концепции не означали неверность самой концепции и не умоляли важности вопроса, вызывавшего серьезные споры среди советологов степень взаимосвязанности между традиционной российской и советской политической культурой. Проблемы, связанные с изменениями в политической системе и политической культуре не могут быть решены априори, а только с помощью эмпирических исследований. Объяснения, базирующиеся на национальной культуре, могут быть убедительны только в сочетании со структурными и институционными объяснениями. Необходимо и сочетание со сравнительными исследованиями, которые могут обосновать возможность объяснения определенного явления в рамках национальной истории и культуры или в масштабах, выходящих за национальные границы. В западной советологии до второй половины 1980-х гг. в силу закрытости советского общества ощущалась нехватка систематических эмпирических данных. Лучшее, что удалось сделать в таких условиях массовые интервью советских эмигрантов. Первый раунд интервью был предпринят в США в рамках Гарвардского проекта (Harvard Refugee Interview Project HIP) в 19501951 гг. Следующим шагом стал проект советских интервью (Soviet Interview Project SIP), проведенных в 1983 г.
Основной проблемой, вызывавшей споры среди исследователей, анализировавших полученные данные, стал вопрос о соответствии отношения советских граждан к той или иной ситуации и их поведения в этой ситуации. Часть исследователей, например Р. Верба, считали, что в понятие политической культуры следует включать только отношение. Однако большинство специалистов, и среди них такие известные ученые, как Р. Такер и С. Уайт, включали в это понятие и отношение и поведение. Нам представляется правомерной последняя точка зрения, т. к. в ситуации, когда люди практически полностью зависимы от власти и не имеют возможности свободно выражать свою позицию, их отношение и поведение, конечно, не равнозначны. Одна из задач советской политической системы заключалась именно в том, чтобы заставить людей действовать не в соответствии со своими взглядами и оценками, а в соответствии с желанием (отношением) власти.
Лишь в 19701980-е гг. поведенческое понимание политической культуры стало доминирующим в советологии. С. Уайт определил политическую культуру как матрицу, состоящую из поведения и отношения, внутри которой расположена политическая система . Г. Алмонд отмечал, что единственным объяснением того, почему в изучении коммунизма ученые выводят отношение из поведения, является недостаток возможностей для прямого изучения отношения. Главным вопросом, который должен исследоваться в политической культуре, он считал взаимодействие и взаимовлияние отношения и поведения .
Детальное изучение советского общества, его прошлого и настоящего было затруднено для западных исследователей сложностью доступа к советским библиотекам и архивам. Для иностранцев было нелегко осуществить научную поездку в СССР в 1950-е гг., и некоторые слабости научной школы, поддерживающей тоталитарную модель, должны объясняться эмоциональной и реальной разделенностью исследователя и объекта его исследования .
Р. Бирнс оценивал ситуацию еще резче, заявляя, что основные причины недостатков англо-американских исследований связаны с ситуацией внутри СССР, т. к. официальные советские органы ограничивали доступ к архивам и другим основным ресурсам . Положительно рассматривая заключение в 1957 г. первого советско-американского культурного соглашения, он отмечает, что оно оказалось ограничено целым рядом условий. Соглашение давало возможность сначала 20, а затем 50 молодым американским ученым работать в Москве и Ленинграде, в то время когда столько же советских исследователей работало в США. Американские исследователи были ограничены как в неформальном общении за пределами университетов, так и в возможности обсудить свою работу и повседневную жизнь с советскими специалистами, их не допускали к обещанным архивам, не давали возможности взять интервью у официальных лиц. Эти ограничения, так же как и необходимость постоянно добиваться того, что гарантировалось условиями соглашения, формировали отрицательное отношение к советской системе (но не к советским людям) и лимитировали знания, создавая искаженный взгляд на СССР . Однако даже при всех названных ограничениях возможность научного обмена означала серьезное продвижение в советских и российских исследованиях, что признается всеми авторами.
Трудность получения данных о Советском Союзе вела также к проблеме, связанной с использованием данных или анализов из американских правительственных источников. Сведения, предоставленные правительственными органами, были очень важны для исследователей, хотя зачастую они не имели возможности проверить их. Возникал порочный круг: ученые создавали свои исследования на базе правительственных данных, а затем эти концепции и модели формировали позицию правительства. Недостаток данных неизбежно вел к упрощенным и обтекаемым моделям, сводящим сложные и многообразные явления к стереотипным однозначным понятиям, порождающим искушение давать простые и радикальные ответы на сложные вопросы. Можно вспомнить знаменитого итальянского писателя У. Эко, отмечавшего, что для каждой сложной проблемы имеется простое решение, и это решение неправильное . Возникновение и сохранение многих стереотипов и клише, относящихся к советскому периоду истории, характерно не только для западного общества в целом, но также и для академического мира, в том числе англо-американского.
Признавая наличие серьезных трудностей, связанных с ограниченностью доступа к советским материалам для западных исследователей, необходимо отметить, что далеко не все недостатки советологических работ могут быть объяснены этим фактором. Речь в данном случае не идет об отдельных фактических ошибках, например, оценке советского урожая или составе секретариата ЦК. Эти ошибки естественны и при существовавших обстоятельствах неизбежны. Более важным представляется обратить внимание на причины повторяющихся аналитических промахов, характерных для англо-американских исследований советской истории.
Основные источники ошибок и непонимания были связаны с тремя факторами: объектом исследования, самим исследователем и процессом или методом исследования. Можно согласиться с А. Даллиным в том, что в англо-американской советологии, несмотря на ее общий высокий уровень, недостатки обнаруживаются на всех названных уровнях . Но, рассматривая факторы, связанные с оценкой англо-американских ученых как исследователей советских проблем, необходимо отметить, что специалисты-советологи по своим профессиональным качествам и интеллектуальному уровню не уступали специалистам в любой другой гуманитарной или обществоведческой дисциплине англо-американского академического сообщества. Конечно, ошибок и недостатков в российских и советских исследованиях было достаточно, но нет оснований думать, что промахи в советологии были большими, чем в изучении других регионов. Обратившись к работам ведущих специалистов обществоведов и гуманитариев, мы обнаружим значительное количество опровергнутых гипотез и предположений. Многие проблемы, присущие изучению Советского Союза, были связаны с ограниченностью информации. Как мы отмечали выше, советское понимание того, что является государственным секретом, делало многие материалы недоступными для исследователей. Но не менее серьезной была и проблема дезинформации как в официальных государственных документах, так и в трудах советских историков. Даже лучшие работы советских авторов из-за действия цензуры строились на избирательной подаче фактов, рассчитанной на поддержку разрешенных властью выводов. В определенной степени зарубежные исследователи были обмануты советской пропагандой и намеренными искажениями реальности. Широко распространенным было принятие советских утверждений о планомерности развития, отсутствии в СССР случайных и не предполагаемых изменений. Создавалась иллюзия, что изучение социально-политических конфликтов, ценностей и желаний обычных советских граждан не является предметом серьезного научного анализа. В. Коннор в статье Почему мы удивляемся?, посвященной проблемам советологии, пишет, что в анализе Советского Союза превалировало рассмотрение вопросов, которые казались главными и могли быть выражены количественно экономика, вооруженные силы и т. п. Социальные, этнические проблемы представлялись второстепенными и ими пренебрегали. Слишком мало внимания уделялось традициям и ценностям, формировавшим поведение людей . Следует отметить и такой фактор, как влияние политики на академические исследования. Хотя тоталитарная модель разрабатывалась в условиях отсутствия политической цензуры на Западе, обстановка холодной войны тем не менее оказала свое политизирующее влияние, особенно на американскую советологию. Речь не идет о подозрении каких-либо целенаправленных или конспиративных попыток превратить академический мир в прислужника правящих кругов или политической мафии. Но нельзя не отметить очевидное согласование между политическими настроениями определенного времени и общим направлением доминирующих интерпретаций специалистов в советских вопросах. Очень немногие исследователи были полностью независимы от доминирующего общественного мнения и политической линии. Можно предположить, что факты и события, оказывающие влияние на общественное мнение и меняющие его, влияли также и на позицию исследователей. Но вполне правомерно и предположение о том, что, даже при отсутствии государственной цензуры, в действие вступал внутренний цензор, заставлявший многих исследователей вольно или невольно подстраиваться под определенную политическую конъюнктуру и давление общественного мнения. Его колебания, в частности зависевшие от состояния советско-американских отношений, опосредованно влияли на оценку специалистами не только настоящего, но и прошлого. Относительная политизация вполне естественное явление для исторической науки, особенно для специалистов, изучающих новейшую историю. Историки не могут работать в башне из слоновой кости, они анализируют исторические события с определенных нравственных, идейных, а, следовательно, и политических позиций. Это не отрицает их научной объективности, стремления искать реальное объяснение процессов и явлений. А. Ноув, вспоминая ситуацию в экономической советологии, отмечал, что ученые держались на строго научном уровне, несмотря на холодную войну и источники финансирования своих исследований. Это относится и к исследованиям, проведенным под эгидой ЦРУ, они впоследствии даже оценивались как недостаточно критические . Конечно, в данном случае речь не идет об исследованиях и публикациях, выполняющих прямой заказ властных структур или определенных политических групп и грубо фальсифицирующих рассматриваемую проблему. Политизация англо-американской советологии лишь отражает существовавшие реалии, присущие истории и политологии в целом. Она не была уникальным, чисто американским явлением. Например, Г. Арбатов, описывая историю создания Института США и Канады Академии наук СССР, подчеркивал, что замысел состоял в том, чтобы создать центр, занимающийся фундаментальными исследованиями, который бы не ограничивался публикациями академических книг и статей, а доводил результаты этих исследований до практических выводов и рекомендаций .
А. Мейер, вспоминая свой собственный опыт, писал о том, что в 19401950-е гг. и даже в начале 1960-х гг. изучение коммунистических стран и особенно СССР вызывало в американском обществе подозрения. В результате ученые, занимающиеся советологией, проявляли осторожность в высказывании своего мнения. Исследователи, проводившие сравнения СССР с западными государствами, вызывали критику своих консервативных коллег. Некоторые очень уважаемые коллеги говорили, что политически наивно и даже обидно для нашего общества рассматривать Советский Союз как сравнимый с нашим обществом В течение многих лет советологи вели себя так, как если бы они заключили соглашение о том, что категории, модели и методы, применяемые в западной политологии, не применимы к СССР . Интересно отметить оценку ситуации в советологии со стороны политиков, у которых была возможность на практике оценить советы и рекомендации ученых. Британский премьер-министр М. Тэтчер неоднократно обращалась к специалистам, изучавшим Советский Союз. В книге мемуаров Годы на Даунинг-стрит она писала, что учитывая важность определения политической линии по отношению к Советскому Союзу, я решила организовать 8 сентября 1983 г. семинар в Чекерсе, на который пригласила экспертов-советологов Конечно, цель семинара не была чисто академической. Я рассчитывала, что участники предоставят информацию, которая поможет мне сформировать политику по отношению к Советскому Союзу и восточному блоку на месяцы и годы вперед . Повторялись такие встречи и в последующие годы. М. Тэтчер отмечала, что среди советологов в течение длительного времени существовало два различных подхода к СССР. Значительно упрощая, их можно определить следующим образом. Часть специалистов считала, что различия между западной и советской системами не являются значительными, и при изучении СССР можно использовать западный политический и системный анализ. Эти оптимисты ежедневно появлялись на экранах наших телевизоров, анализируя Советский Союз в терминах, используемых по отношению к либеральным демократиям Другая часть главным образом историки рассматривала тоталитарную систему как принципиально отличающуюся от либеральных демократий и считала, что методы, применимые при исследовании одной системы, невозможны при изучении другой .
На взгляды специалистов-советологов влияли и стойкие политические стереотипы, связанные с их личным опытом. Не случайно М. Тэтчер считала, что, возможно, западные лидеры слишком много слушали дипломатов и западных экспертов и слишком мало внимания уделяли советским эмигрантам. Сложность адекватного восприятия реальных основ советской политической системы и повседневной жизни лежала в основе целого ряда методологических проблем англо-американской советологии. Прежде всего, необходимо отметить широко распространенное непонимание советских терминов, их происхождения и реального значения в документах КПСС и повседневной жизни СССР. Также следует обратить внимание на стремление к аналогиям из американской и других западных общественных систем, переносимых на советскую ситуацию. Желание использования аналогий при отсутствии достаточного количества эмпирических данных может быть понято, но следует учитывать, что это зачастую создавало опасность искажений.
То же можно сказать и о часто используемых аналогиях из российской истории. А. Даллин справедливо отмечал, что из книги в книгу, из статьи в статью кочевали смертельные параллели между Иваном Грозным и Сталиным, между безжалостной модернизацией Петра I и советским развитием, между отсутствием свободы в царской России и контролем во времена Берия. Даже рассматривая эти примеры как продолжение традиций российской политической культуры, надо признать, что такие сравнения больше дезинформировали, чем информировали, т. к. игнорировали различия в уровне развития и сопутствующих условиях Постоянные напоминания о долговечности диктатуры вели к пренебрежению кропотливым микроанализом советской политики. В крайнем виде это приводило к заявлениям о том, что детальное изучения советских явлений и событий это пустая трата времени, поскольку основные тенденции и так известны и неизменны .
А. Даллин считал, что одним из последствий тоталитарной модели было господство твердой линии в советологии, отражающей влияние политической ситуации периода холодной войны. Политический консерватизм действительно в значительной степени ответственен за изоляцию советологии от англо-американской социальной науки. Однако свести все причины только к влиянию правых означало бы упростить ситуацию левые также несут свою долю ответственности. Для них также было удобнее рассматривать Советский Союз и его историю как изолированную ситуацию, поскольку советская практика порождала тревожные вопросы о социализме, которые левые хотели бы относить только к СССР. Таким образом, проблема советологии как дисциплины в целом заключалась в неспособности использовать советский опыт в критическом смысле. A. Чандлер дал справедливую оценку этой ситуации, подчеркнув, что советский опыт не использовался для возможной иллюстрации того, что плохо в нашем собственном обществе или в современном мире, но только для иллюстрации советских недостатков .
Т. Али также обращал внимание на то, что некоторые группы левых, даже несмотря на их враждебность к своей собственной стране, тем не менее, разделяли такое отношение к Советскому государству. Они применяли термин тоталитаризм и рассматривали Советский Союз как образец тоталитарного государства. Использование теории тоталитаризма для формирования американского общественного мнения имело впечатляющее интеллектуальное обоснование. Создателями либерализма холодной войны (либерализма, поддерживающего холодную войну), с его точки зрения, были бывшие сторонники того или иного направления марксизма М. Истман, Б. Вольф, С. Хук, Д. Макдональд талантливые писатели и пропагандисты. Их журнал Обозрение сторонников стал голосом интеллигенции, стоящей на стороне Пентагона. В 1955 г. М. Истман писал: Сталинское полицейское государство не приблизительно, не в какой-то степени, не в чем-то сравнимо с гитлеровским. Оно является тем же самым, только более безжалостным, более хладнокровным, более хитрым, более крайним в экономической политике, более откровенно совершающим мировой захват и более опасным для демократии и цивилизованной морали. Такую же оценку давал Б. Вольф, заявивший в 1962 г., что Советский Союз существовал дольше, являлся более тоталитарным, власть Сталина и его наследников была более абсолютной, чистки более кровавыми, всеохватывающими и продолжительными, концентрационные лагеря большими, чем то, о чем Муссолини мог мечтать или Гитлер представлять. Только в крематориях гитлеровское воображение превзошло сталинские действия . Необходимо отметить, что идея рассмотрения сталинизма как исторического феномена принадлежит также левой марксистской школе. В первую очередь следует отметить работы Троцкого, определяющее влияние которых на западных исследователей-марксистов сохраняется по сей день, хотя в англо-американской историографии марксистское направление не получило широкого распространения. Это связано как с особенностями становления советологии в качестве научной дисциплины, так и со спецификой марксистского и неомарксистского анализа. Однако полностью отрицать влияние марксизма на англо-американских исследователей было бы ошибкой. Используемая терминология, приоритетность рассматриваемых проблем, отдельные элементы анализа стали реальной составной частью исследований западных ученых. Среди тех, кто в наибольшей степени был близок к марксистскому, но не ортодоксальному советскому, анализу сталинизма, следует выделить, прежде всего, И. Дойчера. В его работах, ставших классикой западной историографии, троцкистское влияние наиболее заметно. Рассматривая сталинизм в ряду других революционных деспотий и отмечая его взаимосвязь с большевистским якобизмом, И. Дойчер оценивал сталинизм как варварский, но необходимый метод вывода страны из состояния отсталости. Он был убежден, что в своих основных чертах сталинизм был продолжением ленинизма. Но если для буржуазных критиков подобная убежденность служила подтверждением опасности социализма, а для правых социалистов опасности революционного социализма, то для И. Дойчера, признававшего законность российской революции, это являлось историческим оправданием сталинизма. Он считал, что особые обстоятельства, сложившиеся после революции культурная и экономическая отсталость, унаследованная от царизма; разруха, оставленная мировой и гражданской войнами; поражение революции на Западе делали необходимым ограничение пролетарской демократии для сохранения основных завоеваний революции. В этом И. Дойчер видел позитивную функцию сталинизма, хотя и выполненную с излишней жестокостью. Более того, он считал, что установление диктатуры элиты над массами является неизбежным законом всякой революции. Оно завершает ее героический период и дает возможность довести до конца разрушение старого строя и реализовать долговременные революционные цели.
Сталинизм был для И. Дойчера болезненной формой социализма в отсталой стране. Как и большинство марксистов, он признавал, что только определенные материальные и культурные предпосылки могут сохранить социалистические идеалы. Но он не отвергал большевистскую революцию как преждевременный и случайный феномен. То, что последовало после 1917 г., в соответствии с историческим анализом И. Дойчера, было не разрывом между высокими революционными идеалами и низким культурным и материальным уровнем, но их взаимосвязью процессом, который дал рост сталинизму.
Важнейшие элементы причин генезиса сталинизма у И. Дойчера совпадают с анализом Троцкого в Преданной революции. Во-первых, это слабость российского рабочего класса, который не смог стать ни широкой и стабильной социальной базой советской власти, ни источником руководящих кадров для большевистской партии. Во-вторых, влияние материальной отсталости на социалистические институты и социалистическое сознание. Сочетание слабости рабочего класса и материального дефицита, по мнению Троцкого, стало основой бюрократизации советского государства и вырождения революции. И. Дойчер, в основном соглашаясь с выводами Троцкого, расширил их. Троцкий отвергал любое объяснение вырождения революции, которое подчеркивало национальные характеристики и культурную отсталость России, признавая лишь материальные и классовые факторы. В интерпретации И. Дойчера сталинизм становился не столько социальной, сколько культурной системой, использовавшей традиции старой России. Нужно иметь в виду противоречие между сталинским конструктивным и деструктивным влиянием. В то время как он беспощадно раздавил духовную жизнь интеллигенции, он сохранил основные элементы в широких массах нецивилизованного населения. Под его властью русская культура была в упадке, но сохранила дыхание Возможно, в будущем будет сказано, что сталинский стиль был адаптирован к задачам правителя, который, будучи сам не слишком образованным, выдавливал из мужика и бюрократии, происходившей от мужика, их анархическую бедность и темноту . Сталин и Иван Грозный, Сталин и Петр I, ориентализация марксизма, сплав русского варварства и марксизма, мужицкий социализм такими образами пользовался И. Дойчер для подчеркивания взаимосвязи русской и советской истории, которая для него не была прервана в 1917 г., несмотря на всю значимость разрыва. Новый советский человек сталинского периода не был ни официально описываемым социалистическим человеком, ни термидорианским узурпатором, ни старым русским крестьянином-индивидуалистом. Скорее, он включал в себя элементы каждого. Его социализм был определен и ограничен его прошлым и тем, что его окружало в настоящем. Для И. Дойчера социализм в одной стране был грубой подменой настоящего, демократического социализма, но он не был полным вырождением, это был социальный миф по форме, но по содержанию это был прагматичный, полный террора этап на пути к коммунистической России. Сталинизм, писал И. Дойчер, был, прежде всего продуктом изоляции русского большевизма в капиталистическом мире и взаимной ассимиляции изолированной революции и российских традиций. Позже он оценивал сталинский режим с его культом, автократией, дисциплиной и ритуалом как политическую надстройку, воздвигнутую на базе примитивного первоначального социалистического накопления .
Теоретические труды Троцкого стали отправной точкой исследований и Р. Дэниелса, который в своих работах опирался также на сравнительный анализ американской, французской и российской революций, данный К. Бринтоном в Анатомии революции, но развивал и уточнял его. Р. Дэниелс отвергал распространенное в англо-американских академических кругах отношение к Сталину как к продолжателю ленинского видения тоталитарного социализма. Он писал, что Сталин убил социализм в марксистском понимании в ходе проведения революции сверху в 1930-е гг.
Если К. Бринтон считал, что революционная лихорадка продолжается от умеренного начала до экстремистского кризиса и затем через Термидор возвращается к отправной точке , то с точки зрения Р. Дэниелса революционный процесс не завершался термидорианской реакцией, а перерастал в новую фазу, синтезирующую элементы революции и старого режима. Эта фаза характеризовалась многими авторами, в том числе Троцким, как бонапартизм. Р. Дэниелс предпочитал использовать термин, менее связанный с отдельными странами или личностями. Он назвал ее постреволюционной диктатурой и считал сталинизм ее очевидным проявлением в советской истории. Сущность постреволюционной диктатуры заключалась в восстановлении после хаоса первых революционных фаз власти и порядка, более упорядоченных, деспотичных и модернизированных, чем старый режим. Процесс рутинизации харизмы (в веберианских терминах) отвечал реальной экономической необходимости и неизбежно вел к бюрократизации . В англо-американской историографии эта фаза традиционно определялась как тоталитарная, но Р. Дэниелс считал ее постреволюционной диктатурой, использующей современные средства контроля и насилия. Как любой другой обобщенный исторический феномен, постреволюционная диктатура характеризовалась широкой вариативностью в деталях, могла проявляться под левым знаменем революции или правым контрреволюции. В обоих случаях идеология лишь маскировала реальные интеграционные функции постреволюционного режима . Характерной чертой советской постреволюционной диктатуры было подчеркивание организационной и идеологической связи революционной эпохи и сталинского периода. Сталин вышел из аппарата революционной экстремистской партии и сделал этот аппарат основой своей властной структуры. Одновременно он настаивал на формальном сохранении революционной идеологии, получившей название марксизм-ленинизм и игравшей ключевую роль в легитимизации его власти внутри страны и ее пропаганде вовне. Он мог использовать доктрину для этих целей, поскольку контролировал органы, интерпретирующие ее смысл в зависимости от его выбора. Используя марксистский термин, можно сказать, что Сталин превратил марксизм в систему идеологического фальшивого сознания.
Для сталинской постреволюционной диктатуры была характерна бюрократическая социальная база. Во всякой революции социальный класс или группа, которые наиболее активно участвовали в экстремистской фазе, не становятся доминирующими. В русской революции рабочие и крестьяне привели большевистскую партию к власти. Многие выходцы из этих классов сделали быструю карьеру при новом режиме, но они никогда не были правящим классом. Доминирующей социальной силой стала новая партийная бюрократия новый класс.
Доминирование нового класса сопровождалось усилением консерватизма в культурной и социальной политике. Революционные эксперименты во всех сферах от образования и трудовых отношений до криминального и гражданского кодексов, были отвергнуты. Под прикрытием марксистской терминологии произошло возвращение к традиционалистской политике, восстановление индивидуальной дисциплины и ответственности. Такая тенденция свойственна постреволюционной диктатуре, которая всегда агрессивна по отношению к внутренним и внешним врагам, всегда националистична и шовинистична . Постреволюционная диктатура становится характерной чертой революционного процесса, когда народное желание возвращения к порядку и власти перевешивает преданность ценностям революции, а утопический энтузиазм растрачивается в терроре или гражданской войне, оставляя общество опустошенным и циничным. Эти обстоятельства создавали возможность для сильной личности, контролирующей наиболее эффективную организацию, оставленную в наследство революцией, превратить себя в диктатора. Как любой диктатор, Сталин наложил отпечаток собственного стиля на политику государства. Р. Дэниелс считал, что сталинская историческая роль была более значительной, чем об этом говорили даже его апологеты. Он направлял режим к решению тех задач, которые являлись реальным вызовом времени (в терминологии А. Тойнби). В этом смысле он отражал необходимость для постреволюционной России стабильности и власти, всеобщую тенденцию к бюрократизации современной ему политической и экономической жизни, предлагал свои ответы на вызовы модернизации и военной самозащиты. Но эти ответы принимали форму неконтролируемых личных сталинских действий и решений. Они сопровождались его манией тотального контроля, базирующегося на царистской традиции автократического централизма, и способствовали установлению самой крайней формы диктатуры. Сталин персонально инспирировал атмосферу террора и насилия, поразившего страну. Р. Дэниелс оставлял психоисторикам возможность разбираться в корнях сталинского поведения, лежащих в глубинах его психики. Если Сталин и был душевнобольным человеком, то он являлся лишь очередным историческим примером страдающего манией величия деспота. Именно такой тип личности приходит к власти в постреволюционной ситуации.
Сталинская постреволюционная диктатура приобрела окончательную форму не сразу. Так же, как его предшественники в других революциях, лидер должен был проходить через определенные стадии, отвечая на вызовы времени, а затем на новые проблемы, порождаемые его ответами. Под прикрытием доктринальной непрерывности Сталин принимал решения, которые в других случаях приходилось решать откровенно контрреволюционным режимам или реставраторам монархии.
Сталинское правление часто описывается как революция сверху. С точки зрения Р. Дэниелса, термин не совсем точен, поскольку революция означает насильственное ниспровержение существующей системы. Тем не менее, он считал, что термин можно принять, если понимать его как радикальное насильственное изменение системы, проведенное правящим лидером. В этом смысле годы первой пятилетки были периодом революции сверху и составили первую фазу постреволюционной диктатуры. В работе Сталинская революция: Основы тоталитарной эры, опубликованной под редакцией Р. Дэниелса, отмечаются такие характерные для этой фазы процессы, как тотальная социализация и милитаризация экономики, подчинение прав рабочих и профсоюзов интересам государства, усиление бюрократического аппарата . Контроль сверху был распространен также и на все другие социальные институты, культурную и интеллектуальную жизнь. Основным фактором, вызвавшим эти шаги, была необходимость модернизации. Однако нельзя сказать, что сталинские методы были наиболее эффективными и рациональными. Существует много свидетельств того, что он принял ключевые решения, не имея глубокой концепции, ограничиваясь серией краткосрочных политических маневров. Парадоксально, но долгое время тоталитарная составляющая ускоренной модернизации оправдывалась фашистской угрозой, хотя реально к этому времени программа уже реализовывалась в течение нескольких лет. Более того, серьезным вопросом остается, действительно ли сталинские методы были лучшими для подготовки страны к отражению внешней агрессии. Например, коллективизация, хотя и была негуманным процессом, имела рациональную цель, связанную с усилением финансирования промышленности. Но сталинские методы, превратившие борьбу в самоцель и приведшие к уничтожению миллионов подозреваемых врагов, были иррациональными и контрпродуктивными. Второй период сталинской постреволюционной диктатуры, по мнению Р. Дэниелса, достаточно сложно отделить от первого. К концу первой пятилетки Сталин пользовался своей властью для того, чтобы радикально изменить социальную, культурную и интеллектуальную политику. Накопленные в 19321936 гг., эти изменения свидетельствовали о серьезной закономерности отвержении радикальных экспериментов в социальной и культурной жизни и возвращении традиционных ценностей и норм в одну сферу за другой. Проводимые изменения, тем не менее, камуфлировались словарем марксистско-ленинской терминологии. Старые идеи, провозглашавшиеся также от имени марксизма, отвергались как буржуазные и контрреволюционные. Таким образом, вслед за революцией сверху 19291931 гг., период 19321936 гг. стал контрреволюцией сверху. Для большинства сталинских изменений в консервативном направлении существовали прагматические причины, которые отражали нужды и возможности общества, все еще находившегося перед вызовом модернизации. Под лозунгом Кадры решают все Сталин реализовывал необходимость соединения бюрократической организации и власти элиты в современной индустриальной жизни с русской традицией бюрократического централизма. Он отверг идеологическое обоснование равенства, заявив в 1934 г., что уравниловка в уровне жизни не имеет ничего общего ни с марксизмом, ни с ленинизмом. Образовательная политика, пройдя стадию экспериментов, вернулась к академическому традиционализму для элиты и практической грамотности и профессиональной подготовке для масс. Партийный максимум денежных доходов был отменен, пролетарские преимущества в образовании сменились реальными привилегиями для детей элиты. Все эти шаги отражали сталинское постреволюционное согласие с гегемонией бюрократического нового класса .
Вместе с принятием требований стратифицированного индустриального общества Сталин отверг почти все, что было предпринято во имя революции в области социальных экспериментов и культурных инноваций. Господствующей идеей социальной мысли досталинской эры было отмирание отмирание всех социальных институтов в духе утопизма Руссо. Предполагалось отмирание государства, а вместе с ним и закона, школы, семьи. В сталинские годы все эти институты были реабилитированы как столпы социалистического общества. Нация была восстановлена как историческая категория. Традиционный левый подход к индивидуальным проступкам как последствиям неблагоприятных социальных условий и классовых лишений был отвергнут в пользу философии и практики индивидуальной ответственности и насильственной дисциплины.
Консервативные сталинские изменения в ходе контрреволюции сверху не являлись неожиданностью, поскольку смысл контрреволюционной диктатуры заключается именно в синтезе нового и старого, выборе из каждого источника реальной политической целесообразности. Своеобразие заключалось в том, что Сталин смог выполнить глубокую трансформацию режима под прикрытием революционной риторики. При этом Сталин зашел в изменениях так далеко, как вряд ли смогли бы сделать даже монархисты. Третий период сталинской постреволюционной диктатуры, относящийся ко второй половине 1930-х гг., стал действительным эквивалентом монархической реставрации. В годы большого террора были уничтожены кадры старых большевиков. Однако чистки, ударившие по верхушке нового класса, не покончили с этой социальной структурой, а просто сменили его состав. Новая номенклатура была менее интеллектуальной и более практичной, бюрократическая ментальность и стремление к привилегиям приобрели большую очевидность. Завершая анализ генезиса сталинизма, Р. Дэниелс отметил, что Сталин стал объектом такого официального прославления, как всезнающий и всемогущий руководитель, которого не было в истории русской монархии. Ранги и иерархии были восстановлены везде, где это было возможно, от воинских званий и дипломатической униформы до официальных лимузинов и кремлевской спецбольницы. Система государственных трудовых ресурсов и принудительный труд в лагерях ГУЛАГа свидетельствовали о фактическом восстановлении крепостного права в индустриальном и аграрном секторе . Р. Дэниелс, как и А. Мейер, считал историю в большей степени искусством, чем наукой. Но это искусство, которое дисциплинируется фактами. А использование моделей, конечно, не является смирительной рубашкой для каждого исторического феномена, дает возможность проводить сравнительный анализ исторических явлений и событий. Это, по мнению Р. Дэниелса, относилось и к тоталитарной модели, предлагающей определенные стандарты для оценки политических систем. Он считал, что концепция тоталитаризма не представляет собой непреодолимую противоположность социальной истории, поскольку политическая и социальная история не противостоят, а дополняют и корректируют друг друга . Вопрос о возможности сосуществования тоталитарной теории и социальной истории будет сопровождать англо-американскую советологию на всех этапах ее развития. Мы отмечаем данную проблему в контексте анализа марксистского влияния на англо-американское научное сообщество, поскольку для многих исследователей влияние марксизма на методологию социальной истории представлялось очевидным. Например, Р. Лью считал, что социальную историю сложно определить как научную дисциплину или субдисциплину. Социальные историки не нашли взаимопонимания относительно объекта, методов, источников исследования. Однако по его мнению, марксистское влияние было очевидно в попытке показать советскую общественную систему как целое, интегрирующее различные социальные элементы. В отношении России это представлялось особенно важным, поскольку перед исследователями стоял вопрос о признании самого факта существования советского общества, которое практически игнорировалось в тоталитарной модели . Пионером изучения социальной истории СССР в целом и в частности сталинского периода стал М. Левин. Советские реалии общество, режим, история оставались серией загадок для исследователей. В принятых для того времени узких рамках исторического и обществоведческого изучения они не могли быть систематически проанализированы и, почти по формуле Черчилля, оставались загадкой, окружающей тайну. Для тоталитарной школы самым важным было найти принцип работы системы, ее отличие от принципов работы других систем. Ни о каких стадиях развития системы не шло и речи, т. е. исследования сторонников тоталитарной школы не были историческими. Подход М. Левина был совершенно другим. Хотя он считал, что 1930-е гг. были важнейшим периодом формирования Советского Союза, все-таки он относился к ним только как к одной из стадий советской истории. В работе Русские крестьяне и советская власть, которая в определенном смысле может считаться манифестом социальной истории и в дальнейшем вошла в сборник Формирование советской системы , М. Левин писал о внутренней нестабильности общества под сталинским руководством. Общество находилось в состоянии постоянных изменений. Сталинская политика разрушила традиционную крестьянскую цивилизацию, привела к раскрестьяниванию деревни и окрестьяниванию города. С помощью партийно-государственной машины диктатор мобилизовал, дезориентировал и опрокинул общество. Однако внутренняя логика общественного устройства в конечном итоге возобладала над режимом. М. Левин видел именно исторический процесс взаимодействия советского общества и государства, в том числе в 1930-е гг. и в сталинский период в целом. М. Левин считал, что в 1930-е гг. произошла революция статуса. Поскольку государство заняло центральное место в советском варианте социализма, режим перешел от ориентации на рабочих к поддержке номенклатуры. Рост власти государственных чиновников сопровождался изменением идеологии, которая во все большей степени становилась зависимой от реальности, от того, в чем в данный момент было заинтересовано государство. М. Левин не соглашался с Троцким в том, что Сталин был лишь порождением бюрократии. Сталин, по его мнению, был скорее порождением партии, а политическую систему 1930-х гг. М. Левин считал в большей степени автократической, чем бюрократической. Деспотизм зависел от бюрократии, но не доверял ей. Сталин фактически стал хозяином всей собственности и рабочей силы в стране и кроме него в верхних эшелонах власти не осталось ключевых игроков . Принадлежность М. Левина к социалистической традиции и, в определенной степени, к марксизму ни у кого не вызывала сомнения. Это не облегчало его путь в науке, поскольку он работал около двадцати лет в англосаксонском научном мире, враждебном этим традициям. Историк в действительности был не так далек и от большевизма, как он сам считал. Он симпатизировал Ленину, что было редким явлением в англо-американской историографии СССР. Однако, возможно невольно, он показал в своих работах ограниченность большевизма, его неспособность выдвинуть реальную альтернативу авторитаризму.
Важной причиной принятия западной советологией тоталитарной модели в конце 1940-х начале 1950-х гг. была невозможность для дисциплины использовать другие концепции общественной науки. Хотя структурный функционализм и некоторые подобные теории были доступны социологам, они практически не использовались историками и политологами, не имевшими необходимой подготовки. А специалистов-социологов, занимавшихся СССР, в это время было чрезвычайно мало. Лишь несколько человек в Гарварде работали по интервью-проекту с советскими эмигрантами. Недостаток специалистов был связан, прежде всего, со слабой подготовкой советологов в теоретических и методологических вопросах, ставших приоритетными в социальных науках.
Следует отметить и то, что, пользуясь одним термином тоталитаризм, многие авторы вкладывали в него содержание, зачастую не во всем соответствующее взглядам создателей тоталитарной модели. Так, Б. Мур и М. Фейнсод рассматривали тоталитаризм, прежде всего не как достигнутый результат, а как цель советского режима, стремящегося создать нового человека с помощью тотального манипулирования социальной средой. Они подчеркивали в своих работах, что оценка степени достижения советской властью поставленной цели является сложной задачей эмпирического исследования. Среди советологов не было согласия в отношении реальных результатов советского эксперимента. Д. Армстронгу представлялось, что тоталитарную теорию вообще нельзя считать парадигмой советских исследований, принимая во внимание неопределенность и разночтения термина тоталитаризм. На самом деле, с его точки зрения, господствующей парадигмой являлся историцизм, понимаемый в узком смысле . Ограничение термина представляется важным, поскольку само понятие историцизм трактуется в англо-американской историографии неоднозначно. Например, К. Попп