Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Зарегистрируйтесь на нашем сервере и Вы сможете писать комментарии к сообщениям Обратите внимание!
 
  Наука >> Литературоведение >> История литературы >> История русской литературы | Научные статьи
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
Данная публикация содержит нестандартные шрифты. Подробнее смотрите здесь.
Конявская Е. Л., Проблемма авторского самосознания в летописи (XI-XII в.)
28.06.2002 17:23 | Журнал "Древняя Русь", Мир Науки и Культуры
     Журнал "Древняя Русь", 2, 2000

Конявская Е. Л.

Проблемма авторского самосознания в летописи (XI-XII в.)

Одна из последних работ В. В. Кускова была посвящена проблеме историзма в начальном русском летописании. В. В. Кусков рассмотрел сложный комплекс проблем, связанных историзмом русских летописей на материале «Повести временных лет», отметив, что «сам факт появления летописи - результат высокого уровня исторического самосознания древнерусского общества XI - XII вв.». Одной из задач, непосредственно связанных с рассмотренными ученым проблемами, является изучение особенностей авторского самосознания летописца.

Очевидно, что летописный текст с точки зрения авторского самосознания анализировать крайне сложно, ибо летопись как таковая - феномен, который трудно считать авторским, если под авторским самосознанием понимать самосознание книжника как писателя, т. е. осознанность им целей сочинения и их качество, эстетические принципы и идеалы, осознание своего труда в рамках традиции и т. д. В частности, летописцы никогда не высказываются об адресате своего текста (в отличие от агиографов, авторов хождений, посланий, учительной литературы и др.), а сама летопись - «штучный продукт», в то время как «четьи» жанры активно тиражировались.

Анализ феноменов авторского самосознания проводился А. Н. Ужанковым в отношении Галицкой летописи. Это исследование позволило не только охарактеризовать индивидуальный стиль авторов летописи, но и выявить особенности авторского подхода к изображаемому - путем анализа авторских акцентов и оценок, а также и прямых высказываний книжников о своем труде. Однако сам исследователь отмечает, что традиционное именование «летопись» едва ли подходит к этому памятнику, в котором отсутствует характернейшая черта летописи - погодная разбивка текста. А. Н. Ужанков говорит, что авторы памятника больше внимания уделяют жизнеописанию Галицких князей, причем часто не в прямой хронологии: то забегая вперед, то возвращаясь назад.1

Трудности такого рода анализа летописей сопряжены, в первую очередь, с тем, что летопись - это, как правило, свод. Материал погодных записей соединяется, переписывается, редактируется. Кроме того, принято считать, что летописец по закону жанра ориентирован на объективность и как бы на «самоустранение». «Летописец стремится видеть события с высоты их вечного, а не реального смысла»2, - пишет Д. С. Лихачев. Образ летописца, - продолжает исследователь, - «это старец, равнодушно внимающий добру и злу»3. Однако и то, и другое утверждение не абсолютно. Сам же Д. С. Лихачев замечает, что «летописец живо реагирует на события современности»4, а бесстрастный характер летописи придает последующая механическая компиляция зафиксированных ранее известий. С другой стороны, в ряде последних работ А. А. Гиппиус убедительно демонстрирует, что нельзя преуменьшать значение так называемого «анналистического начала» в летописании и преувеличивать «компилятивное»5. Им показано, что в областном летописании второй половины XII - XIV веков (в первую очередь, новгородском)

стр.66


 представлены образцы как раз анналистического начала. Тем не менее, даже в таких летописях, как Первая Новгородская, «руку» того или иного автора-летописца выделить весьма не просто. Исследования, проведенные А. А. Гиппиусом, уточнили и подтвердили прежние предположения о вкладе в ее создание Германа Вояты и пономаря Тимофея, что дает возможность проанализировать соответствующие тексты с точки зрения проявления в них авторского самосознания летописца.

Следует сразу сказать, что такой анализ показал, что в авторских проявлениях этих двух летописцев обнаруживается больше различий, чем сходства. Тимофей не скрывает своей сопричастности новгородским событиям, Воята - стремится «спрятать» свое «я».

Однако прежде чем приступить к рассмотрению текстов Германа Вояты, надо сказать несколько слов о предполагаемом объеме его летописной работы. А. А. Гиппиус говорит, что «Герман Воята вел владыческую летопись в конце 1160-х гг.»6 До 1167 г. компиляция «его» и «не его» текстов представляет собой сложную картину. Тем не менее ряд признаков «одной руки» дает возможность отнести к авторству Германа Вояты и корпус гораздо более ранних известий. По крайней мере, если им и использовались другие источники, представлены они должны быть в его редакции.

В качестве признаков, роднящих между собой летописные тексты 40 - 70-х годов, можно назвать следующие:

1) явный интерес к погодным явлениям и небесным феноменам (такие тексты читаются под 6651, 6652, 6653, 6656, 6657, 6665, 6669, 6673, 6693, 6695 годами);

повышенный интерес к церковному строительству, церковной и монастырской жизни;

крайне редко используется прямая речь;

характерно употребление слова «голов» - при перечислении военных потерь;

при необходимости подчеркнуть огромное множество чего-либо говорится: «яко и числа нhту» или «яко и числа не бяша» (в более поздних известиях будет звучать «бещисла»);

обо всех церквях, о которых идет речь (если только они не «срублены»), обязательно говорится «камяна» (с 6652 по 6696 г. это слово употреблено 14 раз).

Итак, какова же степень авторского присутствия в летописных текстах Германа Вояты?

Под 6652 г. он сообщает о событии, связанном с ним самим: «Въ то же лhто постави мя попомъ архиепископъ святыи Нифонтъ»7. В дальнейшем встречаются высказывания от 1-го лица множественного числа8, но крайне редко. Это описание знамения, где «ради быхомъ», когда солнце «наполнилось». Другой случай - запись под 1161 г.: «стоя всh лhто ведромь и пригорh всh жито, а на осhнь уби всю ярь морозъ». Затем: «на зиму ста вся зима тепломь и дъжгемь, и громъ бысть; и купляхомъ кадку малую по 7 кунъ». Тут же автор эмоционально восклицает: «О, велика скърбь бяше въ людьхъ и нужа9 Наконец, также от 1-го лица говорит летописец под 6653 г.: «наиде дъжгь, яко не видехомъ ясна дни ни до зимы»10.

стр.67


Надо заметить, что приведенное выше восклицание, пожалуй, единственное открытое проявление чувств. В сухом тексте изредка встречаются намеки на эмоциональные оценки: «ради быша новъгородьци», «и пояша и съ любъвью», эпитеты «боголюбивыи», «благоверныи». На рассуждения и эмоции его не подвигает даже рассказ о чудесном прозрении Мстислава и Ярополка Ростиславичей в церкви Бориса и Глеба под Смоленском. Говорится лишь, что «съпостиже я Божия благодать и святыя Владычиця нашея Богородиця и святую новоявленого мученику Бориса и Глhба, и ту прозрhста»11. Такое редкое событие, как попадание молнии в церковь (1187 г.), рассматривается не как знамение, а как стихийное бедствие. Оно унесло двух людей, но «не бысть беды церквы»12.

И только в записи под 1156 г. - в сообщении о преставлении Нифонта - проявляется авторское «я» Германа Вояты. Здесь летописец обнаруживает твердость позиции и даже полемичекую запальчивость. По-видимому, у Нифонта было немало врагов не только в окружении Климента, но и в самом Новгороде, если, по словам летописи, обвиняли его «мнози»: «Инии же мнози глаголаху, яко полупивъ святую Софию, пошьлъ Цесарюграду; и много глаголаху на нь». Воята считает, что недоброжелатели Нифонта действуют «собе на грhхъ»: «О семь бы разумети комуждо насъ, - продолжает в наступательном тоне летописец, - которыи епископъ тако украси святую Софию, притворы испьса, кивотъ створи и всю извъну украси; а Пльскове святого Спаса церковь създа камяну, другую въ Ладозh святого Климента». И высказывает свое мнение о значении события: «Мьню, бо, яко не хотя Богъ, по грhхомъ нашимъ, дати намъ на утеху гроба его, отведе и Кыеву, и тамо прhставися; и положиша и въ Печерьскемь манастыри, у святhи Богородици въ печере»13.

Иная картина - в текстах пономаря Тимофея. Как установлено А. А. Гиппиусом, его перу принадлежит подавляющее большинство летописных текстов НПЛ за 1226 - 1274 г14. Впервые о Тимофее было сказано еще А. А. Шахматовым, который считал, что этот же Тимофей, пономарь церкви св. Якова, переписал в 1262 г. «Пролог» для церкви св. Образа.15 Писал о нем И. А. Тихомиров,16 упоминал и Б. А. Рыбаков.17

Тимофей называет себя под 1230 г. в сообщении о погребении Саввы игуменом Арсением: «А даи Богъ молитва его святая всhмъ крестьяномъ и мнh грhшному Тимофhю понаманарю». 18

стр.68


Относительно единого автора всего вышеуказанного фрагмента НПЛ наряду с доводами, приведенными А. А. Гиппиусом, можно добавить ряд наблюдений. Весь отмеченный текст отличают характерные черты.

В первую очередь, обращает на себя внимание часто встречающиеся молитвенные обращения летописца к Богу в связи с тем или иным событием. Так, рассказывая под 6741 г. о безвременной смерти Федора, сына Ярослава Всеволодовича, летописец от себя добавляет: «Нъ, Господи, слава Тебе, цесарю небесныи, извольшю ти тако, нъ покои его съ всеми правьдьными».19 Или: «Въ то же лhто исписа церковь Святых 40 Вячеславъ Малышевъ вънукъ; а и Богъ ему спасение»20; «А новгородьць ту убиша 10 мужь.., а покои Господи душа ихъ въ царствии небеснhмь, пролившихъ кръви своя за святую Софью и за кровь христьяньскую»21. В связи с миротечением от иконы Спаса: «Но, Господи, слава Тобh, давыи намъ недостоинымъ, Господи Вседержателю, яко призираеши на нас убогыхъ своею многою милостью, человhколюбче»22. Просит за поставивших церковь святого Василия: «Но подаи, Господи, имъ отдание грhховъ, и Василии святыи»23. По преставлении Александра Невского: «Даи, Господи милостивыи, видhти ему лице Твое в будущии вhкъ»24. По преставлении архиепископа Далмата: «Даи, Господи, молитву его святую кланяющимся гробу его»25.

Еще одна характерная черта данного автора - оговорка: «Бог весть», по-видимому, свидетельствующая, что летописцу та или иная информация недоступна, или он в ней не уверен (знает понаслышке): «Того же лhта ижгоша вълхвы 4, творяхуть е потворы дhюще, а Богъ вhсть; и съжгоша ихъ на Ярослали»; «Бе бо ихъ пришло творяху 2000 или боле, Богъ вhсть, а то все мертво»26; рассказывая о гибели Юрия Всеволодовича: «Богъ же вhсть, како скончася: много бо глаголють о немъ инии»27. И далее: «Новгородець же ту паде Костянтинъ Луготиниць, Гюрята Пинещиничь, Намhстъ, Дрочило Нездыловъ сынъ кожевника, а всhхъ 20 мужь с ладожаны, или мне28 Богъ вhсть»29; «Того же лhта постави чернець Василии церковь святого Василия, а Богъ его вhсть, своимъ ли или Борисовымь Гавшинича»30. В рассказе о столкновении с немцами у Раковора автор перечисляет погибших новгородцев и добавляет: «а иныхъ много, Богъ и вhсть/// А Юрьи князь вда плечи, или перевhтъ былъ в немъ, то Богъ вhсть»31.

стр.69


Очевидно, что выявление подобных характерных черт может служить основанием для подтверждения единого авторства рассматриваемого фрагмента. С другой стороны, они же, эти черты, могут привлекаться для описания авторской манеры Тимофея.

М. Х. Алешковский рассматривал фразы «Богъ весть» как указание на некий устный источник - те случаи, когда сам летописец не был очевидцем, а пользовался рассказами или слухами: таков текст под 1238 г. «Все сведения получены из устных источников, а не летописей»32, - утверждает исследователь. Однако, как можно видеть из приведенных примеров, далеко не всегда «Бог весть» означает указание на устный источник сведений о событиях, от которых сам летописец был далек. В тексте о волхвах автор выражает сомнения в их преступлениях, в других случаях он не уверен в точности приводимых цифр. В вышеприведенном фрагменте - о Юрии Всеволодовиче - летописец дает два возможных объяснения его поведения.

Что же касается приведенных примеров «поминаний», то они не были для Тимофея каким-то формальным приемом или просто привычкой, ибо не все смерти и тем более благие деяния сопровождаются в его летописи подобными словами. Этого нет, например, при сообщении о смерти посадника Стефана Твердиславича (1243 г.), игуменов Юрьева монастыря Савватия (1226 г.) и Варлаама (1270 г.), архиепископа Спиридона (1249 г.) и др. Скорее подобные сентенции можно отнести к категории авторских оценок.

В явном виде оценки встречаются также нередко, хотя их нельзя назвать особенно яркими и нестандартными. В основном это повторение одних и тех же излюбленных эпитетов. Например, он характеризует архиепископа Арсения как «мужа кротка и смерена»33. Такжемуж кротк и смерен») он говорит о другом Арсении - игумене Хутынского, а затем Юрьева монастырей, и тут же о Савве, игумене Юрьева монастыря: «муж благъ, кротъкъ, съмhренъ и незлобивъ»34. Настойчиво повторяется такой оценочный эпитет, как «злой»: «мhсто злое», «быхомъ на зло»35, «свhтъ золъ»36, «мысль злу»37, «приде вhсть изъ Руси зла», «на зло повелъ», «собh легко, а меншимъ зло»38, «створися зло велико»39 .

Исключением, пожалуй, являются слова об Александре Невском после сообщении о его смерти и погребении. Подводя итог жизненному пути князя, пономарь Тимофей говорит, что Александр Ярославич «потрудися за Новъгородъ и за всю Русьскую землю»40.

Только однажды встречается «эстетическое» высказывание - в оценке красоты церкви: «Того же лhта съгорh от грома церкы святого мученика Бориса и Глhба: горазда бо бяше и лhпа»41.

стр.70


В целом же отстраненной позицию Тимофея как автора никак не назовешь. Собственно, уже отмеченные молитвенные обращения к Богу свидетельствуют, по-видимому, о внутренней сопричастности Тимофея описываемым событиям. О том же говорят многочисленные эмоциональные оценки не только бедствий, которые у любого человека вызовут сильные чувства, но и особые отклики на происходящее, которые могут родиться только у того, кто все видит сам и, возможно, имеет к этому личное отношение. Так, в уже упоминавшемся рассказе о смерти Федора Ярославича Тимофей сначала, «как положено», сообщает об этом событии: «Томь же лhте прhставися князь Феодоръ, сынъ Ярослаль вячьшии, июня въ 10, и положенъ бысть въ манастыри святого Георгия и еще младъ». Но далее следует субъективно-эмоциональное восклицание: «И кто не пожалуеть сего: сватба пристроена, меды изварены, невhста приведена, князи позвани; и бысть въ веселия мhсто плачь и сhтование за грhхы наша»42.

По той же схеме строится и рассказ о пожаре под 1267 годом. В начале - традиционное летописное сообщение о пожаре: «««По грhхомъ нашим загорhся на Кузмадемьяни улици мhсяца маия 23, передъ вечернею, и погорh всь конець Неревьскыи». Т. е. дана требуемая оценка - «по грехом», точно и в спокойных интонациях указано время и место. А затем - оценка самого летописца: «О, горе, братье, толь лють бяше пожаръ, яко и по водh хожаше огнь, и много товара погорh на Волховh в лодьяхъ, и нhколико головъ сгорh, и одиномь часh все погорh; и мнози от того разбогатhша, а инии мнози обнищаша»43. Как видно, здесь уже дана субъективная оценка, в которой эмоциональность переживания соседствует с чисто новгородским практицизмом.

Присутствие личного мнения различимо в рассказах о многочисленных внутриновгородских распрях. Очевидно, что пономарь Тимофей занимает ту или иную позицию. Таков, например, рассказ под 1255 г. Сначала автор говорит о каждой из сторон: «меншии» и «вятшии», а затем в какой-то момент проговаривается: «И побhжа Михалко из города къ святому Георгию, како было ему своимъ полкомь уразити нашю сторону и измясти люди»44.

стр.71


Наряду с непосредственными эмоциональными высказываниями «от себя», Тимофей щедр на всевозможные рассуждения в духе христианского провиденциализма. Особенно часто, даже чрезмерно настойчиво звучат у него извлечения и парафразы «Слова о казнях Божиих». Точное воспроизведение фрагментов этого «Слова» читается в уже упоминавшемся рассказе о татарском нашествии под 1238 г. В этом тексте по сравнению с соответствующим под 6576 г. Тимофей сделал лишь непринципиальные поправки: сократил перечисления злых дел дьявола, а среди видов казней вместо «гусеницы» вписал «дождь», который даже более логично следует за противоположным ему «ведром». Далее, пропустив в «Слове о казнях» большой фрагмент пророческих текстов, Тимофей, как и ранее, практически дословно цитирует заключительные строки «Слова»: «Да сего ради казни приемлемъ всякыя от Бога, и нахождение ратныхъ; по Божию повелhнию, грhхъ ради нашихъ казнь приемлемъ»47. Мысль о том, что дьявол «радуеть бо ся оканьныи о кръвопролитии братии»48, звучит в повествовании о внутригородских распрях под 1228 г. Затем то же: дьявол радуется «кровопролитию крестьяньску»49, - в рассказе о галицко-черниговских событиях 1235 г. Столь же часто встречаются перепевы других фрагментов «Слова».

В каких же случаях рассуждения летописца и его высказывания «от себя» имеют более самостоятельный характер? В первую очередь, нужно рассмотреть тексты, сопровождающие рассказы о знамениях, которые, как правило, вызывают у летописцев желание увидеть символическую связь предзнаменований с последующими событиями. Таков текст под 1230 г. Вначале летописец сообщает о землетрясении, которое, видимо, не принесло значительного вреда, ибо сказано только, что земля тряслась «въ обhдъ, а инии уже бяху отобhдали». В таком случае землетрясение воспринимается Тимофеем скорее как знамение, а не бедствие, и понуждает на соответствующие рассуждения: «То же, братье, не на добро, на зло; грhхъ для нашихъ Богъ знамения кажеть, да быхомъ ся покаяли от грhхъ нашихъ»50

стр.72


Однако люди не вняли Божественному указанию: «Колику Богъ наведе на ны смерть тои весны, да то мы видяще, не разумhхомъ своея погыбели, но скорhиши быхомъ на зло». Дается еще одно знамение: «солнче помьрце». Далее же рассказывается о выступлении против посадника: вече, поджог, разграбление, убийство. За это Бог посылает «мразъ» и как следствие - голод. Эти преступления против крестоцелования, на которые указывает автор, вызывают у него целый каскад эмоциональных обличительных восклицаний. Особенно ярок образ ангелов, которые «не могуть зрhти и многоочити, крылы закрываются». Тимофей упоминает, конечно, традиционную «казнь Божию» - нашествие поганых, но, по-видимому, понимая, что она не очень подходит к событиям, в которых обе стороны представлены новгородцами, добавляет: «а иное сами не блюдуче, без милости истеряхомъ свою власть, и тако бысть пуста: и тако ны Господь Богъ възда по дhломъ нашимъ»51.

Встречаются комментарии, еще более субъективные и «необязательные» с точки зрения провиденциализма исторического мышления. После рассказа об убийстве и разграблении владений целого ряда богатых горожан летописец суммирует: «Они трудишася, събирающе, а си въ трудъ ихъ вънидоша» и цитирует Писание: «о таковых бо рече Духъ Святыи: събираеть, а нh вhсть, кому сбирает»53. Сентенцию из «Пчелы» использует Тимофей в связи со смертью посадника Онаньи и гибели посадника Михалки: ««Аще бы кто добро другу чинилъ, то добро было; а копая подъ другомъ яму, сам ся в ню въвалить». И затем, оправдывая, видимо, жестокость расправы Александра Невского над дружиной воеводы Александра, подбившего Василия на «зло»: «всякъ бо злыи злh да погыбнеть»54.

Более проблематично вычленение «руки» определенного летописца в других дошедших до нас летописях. В 40 - 60-х годы XII века в составе Ипатьевской летописи представлена черниговская летописная традиция55, которую Б. А. Рыбаков связал с именем Поликарпа (с 1164 года - игумена Киево-Печерского монастыря)56. Исследователь назвал его «примитивным хронистом», отметив как характерные особенности его летописания интерес к хозяйственным подробностям, точное приведение дат по церковному календарю, северные диалектные черты. Соответственно, и с точки зрения проявления авторского самосознания летопись Ольговичей не является кладезем материала для анализа. Летописец крайне скуп на авторские высказывания, рассуждения и прямые оценки.

Так, скорее исключением является его «самоотсылка»: «Святославъ wтпусти воh своh в Половцh, давъ имъ дары многы, ихъже мы преди написахомъ»57.

Один раз он подчеркивает, что пользуется слухами, в истинности которых не уверен: «Том же лhт(е) преставися кн(#)зь Иванъ Ростиславичь, рекомыи Берладникъ, в Селуни, и ини тако молв#хуть, "ко съ wтравы бh ему см(е)рть»58.

стр.73


Прямая характеристика дана, как это часто бывает в летописных текстах, в некрологе Игорю. Летописец говорит, что тот был «добрыи»» ««побърникъ w(те)чьства своего». Собственно весь рассказ, который выделяется Д. С. Лихачевым как черниговская повесть об убиении Игоря, выдержан в агиографическом стиле, соответствующем задачам представить Игоря мучеником, а его убийц - злодеями.

Иногда летописец дает оценку не поступкам, а ситуации, свое видение таковой. Например, после рассказа о том, как Олегу Святославичу стал известен замысел Ростислава Мстиславича и тот, сославшись на болезнь матери, просит Ростислава его отпустить, Поликарп пишет: «Ростиславъ же не хот#ше пустити его wт себе любовью, занеже не имh"ше лиха въ с(е)рдци, но злии ч(е)л(о)вhци, не хот#че добра межи братею видити, тако створиша». Таким образом, автор повествования явно стремится снять с Ростислава вину за попытку взять в заложники сына Святослава, возведя ее на неких злых людей. Далее летописец продолжает повествовать не только о поступках, но и о мыслях и чувствах своих героев: Олег «погнhвас# на wтца втаинh» и вступил в союз с Изяславом «безъ wтн# свhта». Святослав же «не вhдащю всего того», а когда узнал, «велми быс(ть) печаленъ w томъ»63. И только после решительного разговора с «мужи», которые разъясняют ему весь расклад сил, «нужею поведес# С(вя)тослава wт Ростиславли любви къ Из#славу»64.

К авторским трактовкам и интерпретациям событий можно отнести рассказ о Нифонте - его сне и преставлении. В некрологе Нифонту употреблено то же выражение, что и в некрологе Игорю Ольговичу: «поборник». Однако если Игорь был «добрым поборником отечества своего», то Нифонт - поборник «всеи Рускои земли»65. Объяснение такой формуле (Нифонт был не митрополитом, а новгородским архиепископом) дается в изложении его заслуг как ревнителя установленного порядка - главенства и прерогатив константинопольского патриарха, в чем он был оппонентом митрополита Климента.

Что же касается эмоциональных откликов на события самого автора, то на них он крайне скуп. В качестве наиболее яркого проявления таковых можно привести выпадающее из воинской топики сравнение при описании битвы Ростислава с Изяславом Давыдовичем под 1161 г.: «и тако страшно бh зрhти, "ко второму пришествию быти»66. По-видимому, летописец сопровождал Олега как союзника Изяслава в этом походе, и его эмоции были искренними впечатлениями очевидца. Об этом говорит детальная подробность в описании похода: Поликарп указывает, кто где стоял и сколько дней, когда уряжались полки и т. д.

стр.74


Косвенное подтверждение личного присутствия можно различить, как отмечалось Б. А. Рыбаковым67, и в тексте под 1159 годом, где подробно описывается вокняжение Ростислава. Два дня празднуют князья, и о втором дне летописец говорит: «и тако бысть весела, пач(е) вчерашнего дни»68. Это свидетельство интересно тем, что дает возможность пролить свет на механизм летописания. То, что летописцы писали по памяти или используя краткие заметки о событиях за какой-то отрезок времени, очевидно. Такие же подробные рассказы, как упомянутый выше, да еще употребление летописцем слова «вчерашний» (что едва ли уместно, если пишешь через год), говорят о том, что практиковались записи и по горячим следам - по принципу дневника. Надо заметить, что чуть выше, но в этом же комплексе текстов летописец дает свое оценочное резюме: «И быс(ть) людемъ дво" радость: и въскре(с)ение Г(оспод)не, и кн(#)же сhдение»69.

Основная же масса оценок и трактовок ситуации перенесена автором в прямую речь героев, доля которой в текстах черниговского источника огромна. В речах послов и своих собственных князья оправдываются и обвиняют, сомневаются и разъясняют свою позицию.

 стр.75


В работе летописца современными исследователями акцентируется проявление «христианского символизма»: «Летописца интересуют не сами по себе события, а «божественная логика», которая управляет всем ходом человеческой истории. За кажущейся пестротой приводимых фактов стоит главное, с точки зрения летописца, событие - Боговоплощение»77. Тем не менее, летопись - это вовсе не теософский трактат, а, в первую очередь, даты и факты. Менталитет летописца во многом близок к менталитету историка Нового времени. По крайней мере, близки их субъективные установки. И тот, и другой стремятся выстроить известные им факты в единую ось истории, быть в этом максимально точным и объективным. Но вместе с тем, ими владеет стремление истолковать исторические события, интерпретировать известное, додумать неизвестное, установить закономерности исторического поступательного движения.

Очевидно, что проанализированные феномены авторского комплекса летописцев нельзя целиком отнести к авторскому самосознанию. Ибо сознание - оно потому и сознание, что предполагает рефлексию (в данном случае по поводу своего писательского труда). Летописец может говорить «от себя», но не об источниках, задачах, традициях, а только по поводу событий и героев повествования. Мы видим личность автора, но не видим его самооценки.

Впрочем, и летопись как таковая может рассматриваться в ряду памятников литературы, а не письменности лишь весьма относительно. То, что делает ее замечательным художественным произведением для нашего времени, когда живость языка, динамизм переходов от предмета и предмету, непосредственность и органичность интонации воспринимаются как безусловные художественные достоинства текста, для эстетического сознания рассматриваемой эпохи не могло быть критерием «литературности». В этом смысле высказывался Д. С. Лихачев, отмечая, что летопись как феномен «формировалась под влиянием разнородных факторов, но все эти факторы крылись в реальной действительности...»,78 - и далее: «Воздействие чисто литературное было второстепенным»79. Сам же летописец едва ли преследовал эстетические цели, и требования художественности, скорее всего, вообще не предъявлялись к летописи. Образно говоря, если авторы произведений других древнерусских жанров - первые русские писатели, то летописцев можно назвать первыми русскими историками, под пером которых. однако, зачастую рождались тексты, представляющие несмоненную эстетическую ценность.

стр. 76


 

1 Кусков В. В. Проблема историзма древнерусской литературы XI - XII вв. // ТОДРЛ. СПб., 1997. Т. 50

2 Там же. С. 305.

3 См.: Ужанков О. М. Про авторський стиль у лiтературi Давньоï Русi // Радянське лiтературознавство. 1985. 11. С. 59.

4 Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. М., 1979. С. 258.

5 Там же. С. 263.

6 Там же. С. 262.

7 Гиппиус А. А. К характеристике новгородского владычного летописания XII-XIII вв. // Великий Новгород в истории средневековой Европы: К 70-летию В. Л. Янина. М., 1999. С. 350-360.

8 Гиппиус А. А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник. СПб., 1997. Вып. 6 (16). С. 66. О летописной работе Германа Вояты говорили в свое время А. А. Шахматов и Д. С. Лихачев (см.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших летописных сводах. Спб., 1908. С. 182-196; Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 212-214).

9 Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. C. 27.

10 Повествование от 1-го лица множественного числа достаточно типичное явление для древнерусской литературы.

11 Там же. С. 31. Этот же текст читается в Новгородской Четвертой летописи (Н4Л), но восклицание перефразировано: «А велика скорбь бhаше в людехъ и нqждя» (ПСРЛ. Пг., 1915. Т. Ч. 1. Вып. 1. С. 160).

12 Там же. С. 27.

13 Там же. С. 35. Впрочем, этот текст мог быть заимствован из другого источника. Он полностью совпадает с соответствующим фрагментом в Софийской Первой летописи старшего извода (С1). При этом предыдущие тексты - событиях, связанных с изгнанием Мстислава из Новгорода - даны в этих летописях по-разному. В С1 это более связный и подробный рассказ, целиком помещенный под 6685 (В НПЛ он разделен между 6684 и 6685 годами).

14 Там же. С. 38.

15 Там же. С. 29. В С1 (и в Летописи Авраамки) - лишь краткое сообщение о преставлении владыки, в Н4Л - полный текст. Хаорактерно, что в Н4Л читается: «И инiи же Новгородци мнози глаголаху» (ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. Вып. 1. С. 157), т. е. вставлено пояснение «новгородци», что было сделано, видимо, при включении статьи в более поздние своды.

16 Гиппиус А. А. К характеристике новгородского владычного летописания XII-XIII вв. С. 345-364; он же. Новые данные о пономаре Тимофее - новгородском книжнике середины XIII века // Информационный бюллетень МАИРСК. Вып. 25. М., 1992. С. 59-86.

17 Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV-XVI вв. М.; Л., 1938. С. 130.

18 Тихомиров И. А. О Тимофее - пономаре, упоминаемом в Синодальном списке первой Новгородской летописи // ЖМНП. 1887. 3. Отд. 2. С. 28-37.

19 Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 164-165. См. также: Клосс Б М. Летопись Новгородская первая // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1. (XI - первая половина XIV в.). Л., 1987. С. 246.

20 НПЛ. С. 70. Имени Тимофея нет в списках младшего извода. В Комиссионном списке слова: «мнh грhшному Тимофhю понаманарю», - пропущены, а в Академическом и Толстовском имя пономаря Тимофея заменено на попа Иоанна: «И мнh грhшному Иоанну попови» (С. 278).

21 Там же. С. 72. Текст этой статьи сохранился полностью в Н4Л, а в С1 дан в сокращении: «Преставися князь Федоръ, с(ы)нъ Ярославль болшии, и положенъ быс(ть) в манастыри с(вя)т(о)го Георгия, и еще младъ. И кто не пожалуеть сего? Свадба пристроена бh, меды посычены, неhвста приведена, а князи позвани. И быс(ть) въ веселия мhсто плачь и стование за грhхы наша. Но, Г(о)с(по)ди, ц(а)рю н(е)б(е)сныи, слава тебh!» (ПСРЛ. М., 2000. Т. VI. Вып. 1. Стб.286.). Очевидно, что текст в С1: он обрывается полуфразе, делая не совсем понятным, почему Богу приносится хвала в связи со смертью молодого князя.

22 Там же. С. 65.

23 Там же. С. 73. В Н4Л этот текст читается, но как раз без обращения к Господу.

24 Там же. С. 79. Этот текст читается также в С1 - один из немногих случаев, когда подобные обращения сохранены поздними редакторами и сводчиками.

25 Там же. С. 83.

26 Там же. С. 84.

27 Там же. С. 322 (по младшему изводу). Сообщение о преставлении архиеписопа есть в Н4Л, но без молитвенного обращения.

28 Там же. С. 65.

29 Там же. С. 76.

30 В Комиссионном списке «менше» (С. 294); так же и в С1.

31 Там же. С. 77. Этот текст, кроме С1 читается также в Летописи Авраамки, но без последних слов: «И паде Новгородцевъ: Костянтинъ Лукиничь, Гюрята Пинешкиничь, Намhстъ, Дрочила, а всhхъ 20» (ПСРЛ. Спб., 1889. Т. 16. Стб. 510), а имена, как можно видеть, даны не полностью и с искажениями.

32 Там же. С. 83.

33 Там же. С. 86.

34 Алешковский М. Х. Новгородский летописный свод конца 1220-х годов // Летописи и хроники. М., 1980. С. 109.

35 НПЛ. С. 67. По-видимому, Тимофей никак не принадлежал к сторонникам Антония - добрые слова о нем он говорит только по его преставлении.

36 Там же. С. 70.

37 Там же. С. 71, 87.

38 Там же. С. 81, 82.

39 Там же. С. 81.

40 Там же. С. 82.

41 Там же. С. 86.

42 Там же. С. 84.

43 Там же. С. 83.

44 Там же. С. 72.

45 Там же. С. 85.

46 Там же. С. 81. Так же и в Н4Л. В С1: «своимъ полкомъ ударити на сю сторону» (ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 332).

47 Там же. С. 77.

48 Там же. С. 67. Так же в Н4Л.

49 Там же. С. 73.

50 Ср. рассуждения об этом же землятресении в «Слове» Серапиона Владимирского (см.: ПЛДР:XIII век. М., 1981. С. 440-442).

51 Там же. С. 69. В С1Л и Летописи Авраамки эти события упоминаются кратко и без эмоциональных отступлений. В Н4Л - полностью читается только вторая половина статьи - о смуте и ее последствиях.

52 Там же. С. 70.

53 Там же. С. 82. В С1: «Всяко бо зло злh погыбаетъ» (ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 334).

54 См.: Шахматов А. А. Обозрение общерусских летописных сводов XIV - XVI вв. М.; Л., 1938. С. 69-102; Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. С. 222-226.

55 См.: Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 36-59.

56 ПСРЛ. Т. II. Cпб., 1908. Стб. 339.

57 Там же. Стб. 519.

58 Там же. Стб. 353.

59 Там же. Стб. 513.

60 Там же. Стб. 514.

61 Там же. Стб. 484.

62 Там же. Стб. 515.

63 См.: Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». С. 49-50.

64 ПСРЛ. Т. II. Стб. 504.

65 Там же.

66 Бахтина О. Н. Старообрядческая литература и традиции христианского понимания слова. Томск, 1999. С. 59.

67 Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. С. 143.

68 Там же. С. 144.

журнал "Древняя Русь"2 декабрь 2000 г. стр 65-76


Написать комментарий
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования