Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Обратите внимание!
 
  Наука >> Литературоведение | Книги
 Написать комментарий  Добавить новое сообщение
 См. также

Научные статьиРусская духовная миссия в Японии и ее кафедральный собор в Токио

КнигиВласть и советское общество в 1930-е годы: англо-американская историография проблемы

Научные статьиИстория российского православного зарубежья

Биографии ученыхДве страсти

Аннотации книгВоенная мысль в изгнании. Творчество русской военной эмиграции

Популярные статьиПотенциал влияния русского зарубежья на динамику российско-американских отношений

Аннотации книгРоссийское православие за рубежом: Библиографический указатель литературы и источников

Научные статьиКризис рационального сознания в европейском обществе на рубеже ХIХ-ХХ веков: (1)

Научные статьиРусские в Англии: из переписки Е.В. Саблина

Культура как фактор национальной безопасности России

Пётр Алексеевич Николаев
Эмоциональные заметки
Содержание

Русский язык и жизнь общества

Формула Декарта: "Определяйте значение слов, и вы избавите мир от половины заблуждений" - получила в последнее время известность, но не оказала воздействия на речевую практику современной общественной мысли. Это вызывает тревогу, и отнюдь не только филологического свойства.

Мы живем в период терминологической неустойчивости. И пока нет никаких гарантий долгожительства словесных обозначений того или иного явления. Ушли "ударники коммунистического труда", "развитой социализм", отчасти - "человеческий фактор" и многие другие определения, предложенные массовому сознанию.

Вероятно, дольше названных останется словосочетание "культ личности" как знак огромной исторической стадии развития, но и это понятие будет заменено, ибо не адекватно объекту. Разумеется, оно сыграло свою роль в политической переориентации общественного сознания. Но чувство филолога иногда восстает против него. Не удивлюсь, узнав, что кто-то воспринимает его как некий посмертный подарок "великому лингвисту всех времен и народов", любившему эвфемизмы.

Что оставили человечеству эпоха Просвещения, французская революция 18-го века и наступившая потом великая эра романтизма? Они провозгласили: человек ценен не потому, что служит государству, следует принципам чести, долга - он ценен сам по себе. Вот тогда-то и стал складываться постепенно культ личности - в лучшем смысле этого слова: открылась новая эра развития человека. А кому мы теперь отдали святые слова? Создателю ГУЛАГа, деспоту, который превратил государство в личную собственность.

Определенное отношение к личности у Сталина сформировалось давно. Если в "Манифесте Коммунистической партии" сущность высшей общественной формации трактовалась как свободное развитие каждого, являющееся условием свободного развития всех, то в сталинском сочинении "Анархизм или социализм?" личность утверждалась краеугольным камнем анархизма, а в качестве такого камня социализма была названа масса.

Разум и нравственность сопротивляются соседству понятий "личность" и "Сталин". В первом из них много оттенков, но главный - возвышенно-горделивое представление о человеке. Во втором все враждебно такому представлению. В умственном и духовном мире Сталина не было слагаемых, составляющих личность в первоначальном значении слова. Это оказалось одним из культообразующих факторов, принесших несчастье стране.

Вероятно, будущие психологи заинтересуются одним из феноменов 20-го века, когда человек, обретающий власть, автоматически объявляется талантливым и мудрым и когда он, поощряемый обществом, отваживается судить обо всем на свете с чрезвычайной самоуверенностью.

Болезнь эта, понятно, зародилась давно, замечена была Салтыковым-Щедриным, вложившим в уста своих любимых персонажей-глуповцев знаменитое изречение: "Были начальники добрые, были и злецы; только глупых не было, потому что - начальники!" Предупреждение великого сатирика, конечно, не остановило в 20-м веке процесса обожествления власть имущих. Отсюда и гипертрофированное самообольщение последних: сомнения почти никогда не переступали границ их доктрин, тезисов, лозунгов, "размышлений".

В случае со Сталиным названная выше "отвага" теперь кажется совершенно удивительной по простой причине: его исторические, политические и "культурологические" сентенции чаще всего были примитивны и просто невежественны, хотя порой и верны как "пудовые гири" (Мандельштам). Особенно по нынешним меркам. Читать речи и статьи Сталина сегодня мучительно больно и стыдно. Отечественная мысль 50-60 лет назад столкнулась с воинствующим дилетантизмом, любительскими экскурсами в историю, шутовским юмором, презрением к логике и фактам, фельдфебельским хозяйничаньем в русском языке и литературе. Как обманулась культура, природный ум народа, революционная мысль молодежи бетонной скукой слов, враждующей со свободной пушкинской речью, "началом всех начал" русской нации. Обманулись - и понизились в своем общем уровне.

Шестьдесят лет спустя после прихода этого человека к власти окончательно выяснилось, что государство, которым он управлял, нуждается в коренных политических, экономических и правовых реформах. Почему реформы и почему так поздно? Потому что был Сталин.

Для государственного деятеля недостаточно уровня тактического мышления - он должен быть стратегом. Для Сталина же "стратегическими" были лишь исступленная, фанатичная жажда личной власти и пути к овладению ею. Но успех здесь не плод ума в истинном, нормальном значении этого понятия. Мысль Сталина была способна охватить короткие периоды, он чаще всего не понимал широкого исторического контекста, хотя и любил обращаться к нему, не располагая для этого сколько-нибудь серьезными знаниями. В докладе на 18 съезде ВКП(б) в 1939 году он мог, например, говорить: "К старой, дореволюционной интеллигенции, служившей помещикам и капиталистам, вполне подходила старая теория об интеллигенции, указывавшая на необходимость недоверия к ней и борьбы с ней". И вот человек с таким уровнем мышления брался судить о культуре прошлого.

Логика упрощенчества, насильственного спрямления или сужения реального факта - этот "метод" очень не безобиден, а применительно к политическим обстоятельствам просто опасен. Теоретический плагиат, эпигонство в области политических деклараций и социально-экономических проектов - без сомнения. Сталин чувствовал эту свою зависимость от "первоисточников", ненавидя их живые образы (более всего Ленина). Да что чувствовал - на 14 съезде ВКП(б) Бухарина называли теоретическим вождем партии, а на долю Сталина оставляли лишь практическую реализацию идей Николая Ивановича. Каково было слышать это бывшему семинаристу с его полузнаниями и несоразмерной амбицией? Он ненавидел интеллектуальную элиту партии, но, уничтожая ее, вынужден был пользоваться ее умственной энергией: авторство Конституции, названной сталинской, во многом принадлежало Бухарину. Нет, Сталин не являлся личностью в нормальном значении слова.

Поведение Сталина в канун войны плохо согласуется с представлением о государственном уме человека: может ли последний доверять своей интуиции или каким-то отвлеченным соображениям более, чем свидетельствам десятков компетентных людей? В этих условиях версию об умственной ординарности, политической узости Сталина можно снять лишь одним предположением: "вождь всех народов", не любивший, однако, свой народ, не думал о цене, которую придется платить за спасение государства. Впрочем, какое уж теперь предположение: трагическое знание о "личности", освободившейся от здравого смысла и морали.

Революцию совершили простые люди, преданные ей, субъективно честные, но с небольшим запасом политических знаний, не овладевшие наукой и культурой и не готовые к управлению. В этой ситуации Сталину было нетрудно захватить власть и расправиться с образованной оппозицией. Началась эпоха людей, которые стали читать по бумажке

чужие тексты. Пришли к власти Молотов, Каганович, Ворошилов, Берия и Жданов - ничтожества, к которым неприменимо понятие личности в истинном смысле слова. Наступило время культа без личности. Вот где источник протеста против определения сталинской эры с помощью словосочетания "культ личности", ставшего ныне чуть не нормативным.

Несколько слов о содержании и функции популярного ныне слова "плюрализм". Чрезвычайно нужное в современных общественных условиях понятие. Но филологическое отношение к нему неоднозначно. Специалисты по лексике и словоупотреблению не одобряют его. Тут есть резон. Возможно, что фонетическая некрасивость терпима в специальной среде, и не следовало сообщать ему столь широкое бытование. Наша литературно-языковая традиция оправдывает такие слова, как "гласность", "перестройка" (очень популярные в лексике девятнадцатого столетия, особенно в статьях Герцена). Но лингвистический уровень общества в настоящее время делает не вполне естественным употребление слов "плюрализм" и, скажем, "альтернативный". Благо бы они имели соседей - общепонятные синонимы. Надо надеяться, что эти слова выйдут из словесной моды, обретя более благозвучные речевые эквиваленты. Пока же - как это ни парадоксально - слово "плюрализм" (уж не в силу ли своей "стреляющей" формы?) порой оборачивается новым догматом, несет агрессивный оттенок. Во всяком случае, трудно вспомнить примеры, когда столь же темпераментно отстаивалось право на "монизм". А казалось, при плюрализме-то

Между тем известно, что среди людей, которые всю свою философскую жизнь посвятили защите монистического (т.е. единого) взгляда на историю, были ученые, выдвигавшие гипотезы куда более глубокие, нежели те, что исповедовали плюрализм. Это ведь Плеханов, автор выдающейся работы "К вопросу о развитии монистического взгляда на историю", высказал в 1917 году опасение относительно будущего России. Отталкиваясь от "мониста" Маркса, он заметил, что в стране, где рабочий класс не составляет большинства, после социалистической революции может вместо диктатуры пролетариата возникнуть диктатура личности, и страна погрузится в политический мрак. Суровое пророчество могли опровергнуть в 20-е годы политические реформы Ленина, но история распорядилась иначе: самодержавный опыт подтвердил трагическую правоту Плеханова.

Все сказанное о термине "плюрализм" не означает, что явление, им обозначенное, не заслуживает поддержки. Ответ на возможный вопрос может быть только "монистическим", однозначным. В конечном счете плюрализм - свобода слова, это - главное.

Применительно к художественной культуре самоочевидность такого ответа признавалась даже в эпоху политического декретирования в ее сфере, пусть хотя и на словах. Множественность подходов к изображаемому миру в искусстве подтверждалась опытом больших художников, причем речь может идти в данном случае не о нюансах в интерпретации, а о принципиальном несходстве нравственных предпосылок.

Шолохов, как известно, в "Тихом Доне" осуждал с одинаковой страстью белый и красный террор - мы называем это защитой общечеловеческой морали. В "Поднятой целине" его перо имело несколько иную "управляющую" силу: мораль классовую (готовность Нагульнова к социальной мести). Понятно, это несколько упрощенная дифференциация нравственного пафоса двух знаменитых романов. И уж тем более она не дает оснований усомниться в авторстве Шолохова относительно одного из них, тем не менее различия в названных тенденциях есть. И они не удивительны: такова реальная сложность исторического и художественного мышления писателя, выявление которой отчасти диктовалось воссоздаваемым социальным материалом, в свою очередь несшим на себе знаки времени.

Есть и более частные случаи, например, сатира и ода Мандельштама, посвященные Сталину: они появились не под влиянием сиюминутного настроения или спасительного тактического соображения, а отражали "двоемирие" предмета и соответствующее представление автора.

В конце концов всякая противоречивая система художественного мышления пластична. И в этом своем качестве она не подвергается отрицанию, а лишь анализируется, получая историческое и гносеологическое объяснение. Стало быть, сама природа творческого познания и отражения (русская и западноевропейская классика тому пример) поддерживает одобрительное отношение к многообразию художественных воззрений. Но если это применительно к индивидуальному опыту, то тем более закономерно в художественном процессе в целом. А коли так, то вся культурная ситуация в обществе должна основываться на гарантии идеологического многообразия и творческого суверенитета, в том числе и в области взаимоотношений между политикой и эстетической деятельностью.

Вот один, может быть, частный, но симптоматический пример. Через восемь лет после Октября у литературоведов возникла потребность представить некоторые результаты развития нового поэтического искусства нового столетия. В 1925 году вышла антология "Русская поэзия 20 века". Теперь это издание известно небольшому кругу книгочеев старшего поколения.

В чем ее нынешняя актуальность? Антология "подсказывает" нам: не следует торопиться с оценками национальной культуры, прямо связывать ее явления с жизненными судьбами творцов. Может быть, стоит - во имя ее интересов - возвыситься над общественными пристрастиями и приговорами политического свойства? В конце концов искусство не есть "чистая" политика, и кому не известны слова Маркса о несовпадении социально-экономической и художественной истории? Если последняя относительно самостоятельна, значит, она и самоценна.

Таков был метод составителя антологии. Он говорил об объективности и, если так можно выразиться, нравственном великодушии нашей литературоведческой мысли в послереволюционный период (к сожалению, все скоро переменилось). В самом деле, в 1921 году был расстрелян Н.Гумилев, а через четыре года в антологию включается более двух десятков его стихотворений. В.Ходасевич, который выехал из страны в 1922 году и вскоре объявил себя эмигрантом, здесь представлен еще большим, чем гумилевский, циклом стихотворений. Составители последовательно осуществляли принцип отбора, провозглашенный ими в предуведомлении к изданию: о поэтических течениях и школах надо судить не по декларациям, а по собственно художественным произведениям.

Это издание опосредованно - всей структурой, художественным и эмоциональным многоголосием - говорит: социалистическая революция, на время - в годы гражданской войны - разъединившая людей, всегда была готова и способна их объединить, осуществить свою главную историческую функцию. Жизнь художественной культуры в середине 20-х годов была одним из выражений, свидетельств объединяющей роли революции. Но эта жизнь подтверждала: не регламентация, а раскрепощенное многообразие, допущение диссонирующих голосов способны эффективно выполнить такую роль. Здесь - идеологический и нравственный урок для современной культурной политики и для духовной жизни вообще.

В последние три десятилетия нельзя было пожаловаться на отсутствие многообразных тенденций в художественной жизни. Был плюрализм и в его крайнем выражении: программы журналов "Новый мир" и "Октябрь" в 60-е годы. Затем литературная полемика обострилась столкновением дух противоположных исторических концепций. Они иногда получали условное, поверхностное определение "созидательный" и "разрушительный" патриотизм, но суть разногласий быстро обрела идеологическую отчетливость. Речь шла о признании или непризнании освободительных движений в прошлом в качестве приоритетных исторических ценностей. Одна из литературных группировок их отрицала, полагая, что всякая общественная "смута" ослабляла государство, мешала экономическому и духовному прогрессу страны. Так, декабризм, например, интерпретировался как нечто производное от "волюнтаристических идей" Запада, а люди, приведшие в 1825 году на Сенатскую площадь солдат, совершили деяние, якобы чуждое русскому народу. Естественно, "бомбометателям" 70-х годов доставалось еще больше (примерно так, как в "Кратком курсе истории ВКП(б)"). Логика противников "разрушительного" патриотизма не могла не вести к сомнениям относительно Октября 1917 года.

Историческая наука не вступала в широкую полемику с подобными воззрениями, да и вообще не вносила необходимые уточнения в сложившиеся схемы. Вполне возможно, что журнальная критика и не решилась бы столь откровенно говорить об антигосударственном и - по ее логике - антинародном характере декабристского восстания, если бы оно получило новое освещение. Если бы, скажем, стало хорошо известно, что в толпе горожан-простолюдинов, обступившей повстанцев на Сенатской площади, раздавались голоса с просьбами об оружии и обещанием помочь. А разве не существенно для понимания того трагического дня, что на площадь пришли роты без офицеров, ведомые солдатами? Сотни этих "мужиков на амвоне" в солдатских шинелях были пропущены сквозь шпицрутены. Самый главный из них - рядовой лейб-гренадер Пантелей Долговязов, пришедший с батальонным знаменем, а потом, после истязаний, отправленный на вечную каторгу.

Наука знает об этой "пугачевщине" начала 19 века, да рассказано о ней лишь в книге Вс.Н.Иванова "Александр Пушкин и его время", не получившей широкого распространения. Помню, как я обратился за консультацией к академику М.В.Нечкиной, одному из самых крупных знатоков декабризма. Она ответила: писатель прав, но мы не можем подержать его точку зрения, потому что Ленин сказал о лидерах восстания: "страшно далеки они от народа". Что же нам тогда делать с этой цитатой Ленина?

Что надо прославлять созидательный труд народа, ни у кого не вызывает сомнения. Строительство Транссибирской магистрали - замечательное общенациональное дело. Но, когда в театре им.Евг.Вахтангова в спектакле по пьесе В.Коростылева "Шаги командора" Николай 1 (Ю.Яковлев) говорил Пушкину (В.Лановой): Подумаешь, "чувства добрые" - "я пароходы по Волге пустил", - замечалась духовная опасность такой сцены, где видно как бы эстетическое превосходство самодержавного прагматизма над моральной декларацией поэта.

Не было бы большой беды, если бы плюрализм в исторических воззрениях, хорошо осуществлявший обе задачи: разные оценки несхожих форм деятельности в русской истории, - в конечном итоге помог бы открыть диалектику "разрушения" и "созидания". Но этого не случилось. Тем и удивительнее, что в каждой из программ идеологов освободительного движения содержались планы социального и экономического устройства, весьма продуктивные и очень конкретные.

Серьезные разногласия, идущие от указанного мировоззренческого водораздела, в последнее время еще больше углубились, вполне "работая" на политическую конфронтацию. Это отражается в нынешних ожесточенных журнально-газетных столкновениях. Их источник не в литературных пристрастиях. Наоборот, последние сами вырастают из принципиальных идеологических и исторических несогласий.

Что же остается делать обществу в этих условиях? Констатировать "плюрализм" в качестве нормы духовной жизни в наше время? Но ведь он влияет отрицательным образом не только на массовое, но и на профессиональное сознание, не объединяя, а разъединяя если не все общество, то, по крайней мере, художественную интеллигенцию.

Вряд ли это идеологическое неравновесие имеет своим единственным источником нынешнее радушное отношение к термину "плюрализм", но и оно тоже. Получился именно тот плюрализм, что в наших недавних философских словарях трактовался как форма знаний, гносеологической основой которой был релятивизм как концепция, не озабоченная поисками внутренних связей между явлениями. Марксизм никогда не отрицал множественности подходов при рассмотрении проблем общественного развития, но не утверждал плюрализм целью познания, отказывая в этом даже дуализму. Теперь, кажется, средство становится целью. Такова плата за мировоззренческую и терминологическую беззаботность. Но, конечно, главное - ее политические последствия, о чем ниже.

Язык и литература являются частью общей эстетической системы, по которой организована вся природная жизнь. Известная формула гласит: человек творит по законам красоты. Наиболее, так сказать, человеческим является языковая и литературная деятельность (у живописца и музыканта есть соавтор - природа). Все, что говорится на языке, говорится только человеком. И здесь, в сфере этой деятельности общие эстетические законы должны действовать особенно последовательно. Люди, не желающие следовать эстетическим нормам, заключенным в грамматические правила, обычно ссылаются на слова Пушкина: "Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю". Но наука давно установила, что это легкое лукавство Пушкина нисколько не отменяет его постоянную озабоченность эстетической нормативностью, которая, как, скажем, в "Евгении Онегине", в его строфической строгости содержит речевую норму. Предложения поменять онегинский ямб на хорей внешне реализовывались легко ("Дядя самых честных правил, он не в шутку занемог"), но наука объявила это абракадаброй, тем более, что из второй строчки убрано (для ритма) слово "когда", которое употреблено в смысле "если", что только и объясняет строфу.

Известно - это признали все крупнейшие поэты 18-20 веков, что "томногорестное" чувство наилучшим способом выражается хореем, имеющим дактилическую рифму. Открытие это сделал Н.Карамзин, написавший таким размером поэму "Илья Муромец". Это повлияло на переводческую практику (Жуковский так перевел "Орлеанскую деву" Шиллера и "Песнь" Байрона: "Ах, почто за меч воинственный" и "отымает наши радости"). Соответствующие примеры находим у Пушкина, Полежаева, Рылеева, Никитина, Некрасова и Есенина. В разговорной речи полная, абсолютная свобода ритмических замен. А желательно было бы, как в художественной литературе. Конечно, аналогия обычной речевой практики со стихотворной формой в некоторой степени условна. Стихи имеют такую телеологию, что благодаря своему украшательству (ритм, рифма) могут "запрятать" бессмыслицу, особенно если в числе украшений выступают элементы других видов искусства, например, музыка. Но в целом сами нормы стиха - ритмические, рифменные, синтаксические - своеобразная гарантия и защита норм в обычной речевой практике.

Учитывать эту связь особенно важно в эпохи, когда высшей нормой становится вовсе не художественная речь. В эпоху реформации и крестьянских войн, например, господствовали религиозные, агитационные, регионально вариативные тексты. Большую роль в этом сыграл сам лидер протестанства М.Лютер, объявивший нормой именно агитационную речь. В Германии тогда литературная норма не играла большой роли, да и крупных писателей не было. Лишь в 17 веке барокко, давшее плутовской роман, вывело художественную литературу с периферии. Есть нечто общее между той эпохой и нынешним временем. Региональные варианты речи, называемые часто диалектными особенностями, до сих пор способствуют нашему речевому разъединению - как в былые времена, когда жительницы Архангельска не понимали москвичек (известна история, рассказанная И.Ильинским, о том, как одна из сказительниц назвала московскую актрису "воспитанной", но "мерзавкой", то есть полноватой, зябнущей женщиной.

Культура, поэзия, язык в качестве "вещных" знаков могут стать прямыми спасительными средствами. Рассказывает А.Борщаговский. Мы вместе с поэтом Е.Долматовским шли долго по фронтовому полю, никто нас не брал в машину. Однако одна машина остановилась после выстрела в нее, сделанного Долматовским. Из нее выскочил прославленный генерал А.Еременко с пистолетом и побежал к нам. Но, увидев Долматовского, остановился: узнал поэта (он сам писал стихи). Это символично, хоть немножко и смешно: поэзия спасает от смерти.

В.Пьецух в одном из своих эссе пишет: " интересный факт, что хорошие люди объясняются живописно и горячо, а жулики, в диапазоне от наперсточников до партийных функционеров, объясняются кое-как, через пень-колоду, точно они скрытые иностранцы или даже пришельцы с других планет". " по умственным возможностям современного человека "Бог суть слово". "И покуда еще русское слово властно над человеком, по крайней мере, у нас можно избежать насильственной смерти, если убийце сказать: "браток".

Языковая картина нашей жизни бедная, иногда просто ущербная. Наш официальный язык - мещанский: "смесь французского с нижегородским". Англицизмы соседствуют с почти уголовной лексикой. И скучная фразеология и лексика! Чего стоит ежечасно повторяемое в печати и на телевидении словосочетание "стабилизация ситуации". У нас праздничное событие, катастрофа, убийство, официальные переговоры - все ситуация. Вроде бы и грамотно говорят чиновники. Но невольно хочется того, что восхищало Л.Толстого в письмах к нему малограмотного крестьянина: "Все табэ"!.

Известно, что положение с русским языком тревожит и законодательную власть, и президента. Мы написали письмо президенту о том же самом, выразив особую озабоченность языком государственных служащих. Письмо подписали Нобелевский лауреат Ж.Алферов, В.Астафьев, Б.Ахмадулина, Э.Рязанов, Ф.Искандер, Е.Образцова и др.

Назад | Вперед


Написать комментарий
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования