Rambler's Top100 Service
Поиск   
 
Обратите внимание!   Обратите внимание!
 
  Наука >> Философия | Обзорные статьи
 Посмотреть комментарии[1]  Добавить новое сообщение

Дмитрий Мережковский: от литературы к религии

Формирование общественных движений во все времена происходило в борьбе с традиционными ценностями общества. Символизм, зародившийся в России в конце XIX в., был протестом против позитивистско-народнической идеологии. Борьба символистов с народниками велась за решение вопроса, составляющего основу любого мировоззрения: о месте и роли человека в обществе. Народники подходили к человеку утилитарно и определяли его ценность по пользе, приносимой им обществу. Считая реорганизацию общества первостепенной задачей, они выдвинули на первый план общественно-политическую деятельность как наиболее продуктивную, отодвинув за ненадобностью в сторону искусство, литературу, философию, религию. Распространение народнических идей в 60 - 70-е годы XIX в. привело в упадок русскую духовную культуру и повлекло за собой снижение вкусов образованной части общества.

Символистам было чуждо стремление улучшить общество при помощи политической деятельности. Они отрицали необходимость подчинения человека обществу, отвергали политику и уходили к красоте, в область эстетики, подразумевая под ней не пассивное созерцание, а активную творческую деятельность. Символисты сумели пробудить в общественном сознании интерес к литературе как таковой. Они освободили ее от политики и этим положили начало идейной переориентации русского общества, которую потом продолжили эстеты <Мира Искусства> и философы-идеалисты.

Дмитрий Сергеевич Мережковский был одним из зачинателей борьбы за переоценку прежних ценностей. Мережковский - явление в русской культуре сложное и уникальное. Он вступил в литературу в 1882 г., опубликовав небольшое стихотворение в журнале <Живописное обозрение>, и в начале XX в. стал известным в России и Европе писателем, произведения которого провоцировали общество, вызывали споры. Он писал стихи, романы и критические статьи, насыщая их историческим материалом и его философским и религиозным осмыслением, но при этом он не был ни поэтом, ни романистом, ни литературным критиком, ни историком, ни богословом и ни философом. Мережковский не укладывается в традиционное понимание литератора, философа или историка. Занимаясь всем, что было ему интересно, он, по справедливому замечанию Андрея Белого, <при всей огромности дарования нигде не довоплощен>. Знания и вера соединялись в Мережковском с человеческими качествами и создавали вокруг него особую атмосферу, культурное пространство. Они образовывали личность. Любой человек - загадка. Мережковский - загадка особенная, в своем роде единственная. <В нем было "что-то", чего не было ни в ком другом, - писал о Мережковском Георгий Адамович. - Какое-то дребезжание, далекий, потусторонний отзвук неизвестно чего особенная одаренность, трудно поддающаяся определению>. Его личность невозможно целиком передать при помощи слов, так же, как невозможно восстановить полностью реальность, существовавшую в прошлом. Всегда будет чего-то недоставать, кажется, какой-то маленькой детали, пустяка, без которого и человек-то не человек, а только схема, состоящая из строгой последовательности дат и мировоззрения.

1.Литература. Становление и развитие личности Мережковского происходило в народнической среде. Еще в начале 80-х годов XIX в. он познакомился с С.Я. Надсоном, который через А.Н.Плещеева, секретаря <Отечественных записок>, ввел его в литературные салоны Петербурга. В салонах Мережковский сблизился с известными писателями - Н.К.Михайловским, Я.П.Полонским, В.М.Гаршиным, В.Г.Короленко - и при их протекции стал публиковать свои стихотворения и критические статьи в столичных журналах. Семья, обучение в гимназии и Петербургском университете на историко-филологическом факультете не оставили в его душе ничего, кроме ощущения казенщины, убийственной скуки и одиночества. В студенческие годы Мережковский увлекался позитивистской философией, популярной в народнической среде. Чтение работ Г. Спенсера, О. Конта, Ч. Дарвина, Дж. Милля способствовало формированию его мировоззрения.

Проблему роли и места человека в обществе Мережковский в первые годы своей литературной деятельности решал в духе позитивистско-народнической идеологии. Для него было очевидным, что каждый человек должен стремиться сблизиться с народом, носителем подлинной веры в Бога, служить ему, используя свой талант, и страдать за него. Страданиям отводилась роль сублиматора. <Мне кажется, - признавался Мережковский в одном из писем к близкому другу, - возвысить могут меня страдания за других, к ним-то и нужно стремиться со всей энергией, как к счастью, для них-то и нужно в душе приготовить достойное место>. Только сблизившись с народом, человек сможет обрести истину. Вера в необходимость общественного служения была настолько крепка в поэте, что он по окончании университета даже собирался <уйти в народ> и сделаться сельским учителем. Но в скором времени уверенность уступила место скептицизму. Разочарованный в собственных силах, Мережковский писал:

      И что я дам теперь народу?
      Он полон верою святой;
      А я ни в счастье, ни в свободу
      Не верю скорбною душой.

Скептицизм отдалял его от народнической идеологии. Продолжая литературную деятельность, Мережковский столкнулся с проблемой несовместимости позитивистско-народнических идей с искусством. Народничество стремилось решить сиюминутные задачи русского общества, прежде всего политические и социально-экономические. Подчиняя искусство решению этих задач, оно лишало его сущности: устремления в вечность. Поэзию народники оценивали как банальную философию, не слишком мудреную даже у Пушкина, не говоря уже о Тютчеве и Фете, и считали ее необходимой лишь для заполнения пустых мест в журналах, после выхода их из цензуры. Объявив <любовь к народу> своим главным лозунгом, они предпочитали Надсона Пушкину, а Гамлета воспринимали как <бездельника и тряпку>, неспособного решить ни одной практической задачи. Стремясь преодолеть несовместимость искусства и позитивистско-народнической идеологии, Мережковский пришел к переоценке ценностей. В декабре 1892 года он выступил с двумя публичными лекциями <О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы>, где предпринял попытку оправдать искусство, освободить народническую идеологию от утилитаризма, а человека - от стремления во всем найти пользу и исходя из этого определять ценность явлений.

Утилитаризм, по мнению Мережковского, был следствием теории познания, разработанной Иммануилом Кантом. Разделив сферу человеческого знания и сферу таинственного, лежащего за пределами знания, Кант способствовал, с одной стороны, прогрессу науки и развитию техники, а с другой - тому, что наука постоянно вторгалась в область идеального, духовного, внося в нее <особенное трезвое настроение лабораторий, научных кабинетов и медицинских клиник>, опошляя и разрушая ее. К религии, к искусству, к литературе и философии люди стали подходить с утилитарными мерками. Они видели в них, как и в науке, <лишь средство для достижения "наибольшего счастия наибольшего числа людей">.

В России разрушение области идеального повлекло за собой духовный кризис. Отождествив понятия <язык> и <литература>, Мережковский утверждал, что <язык - воплощение народного духа>, и рассматривал духовный кризис как кризис литературы. Уровень русской литературы, считал он, понизился под влиянием демократического движения, популярность которого в обществе в 60 - 70-е годы XIX в. необычайно возросла. Начиная с Писарева и Добролюбова, критика утверждала в литературе дурной тон, при помощи <рабьего эзопого языка>, впервые использованного Салтыковым-Щедриным, уничтожала ясность и простоту русской речи. Она подчинила литературу вкусам толпы.

Говоря о духовном кризисе и его преодолении, Мережковский использовал понятия <толпа> и <народ>. Категорию <толпа> писатель использовал для определения оторванных от народа, полуневежественных и полуобразованных инфантильных людей, деятельность которых направлена на удовлетворение своих низменных желаний. Демократическая критика и толпа, утверждал Мережковский, способствовали проникновению в литературный процесс рыночных отношений. Используя систему гонораров, они подчинили себе писателей, навязали им свое невежество, и литература в России оказалась внутри замкнутого мира, исходной точкой которого является реализм. Писатели и поэты, потакающие вкусам толпы, с натуралистической простотой описывающие бедственное положение народа, пытающиеся решить злободневные проблемы, своими произведениями развратили общество. Говоря о добродетели, они превращают ее в банальность.

Обесценивание добродетели привело Мережковского к идее о необходимости переоценки морали, господствовавшей в обществе. И он сделал первый шаг в этом направлении, отвергнув опошленное понимание добродетели и став на сторону порока. <У порока, - утверждал Мережковский, - по крайней мере, то преимущество, что никогда не удручают его такими банальными похвалами, таким убийственно буржуазным сочувствием, таким безвкусием и уродством, как бедную добродетель>. В Западной Европе аристократия духа, имеющая многовековые культурные традиции, противостоит толпе, охраняет литературу от <всепожирающего Молоха, современного капитализма>. Но в России, такая аристократия еще не сформировалась. Каждый истинный писатель в одиночку противостоит разрушающим действиям толпы. В России еще не возникла культурная среда, способная объединить писателей, разных по характеру и идеям, а без нее невозможно развитие литературы <как преемственности поэтических явлений, передаваемых из века в век>.

Толпе - началу, разрушающему литературу, Мережковский противопоставил народ - начало созидающее. Народ, - говорил он, - это источник красоты, веры в Бога, жизни, это неиссякаемый родник чистого, свободного от демократической фальши русского языка. Писателю необходимо быть близким к нему. Используя понятие <народ> для обозначения начала созидающего, Мережковский предпринял попытку выстроить апологию искусства и апологию красоты. Он был уверен: <Как все великое, как все живое, красота не отдаляет нас от народа, а приближает к нему, делает нас причастными глубочайшим сторонам его духовной жизни. Бояться или стыдиться красоты во имя любви к народу - безумие>. Красота составляет основу народной жизни и любого великого произведения искусства. На смену утилитарному искусству, популярному в демократической среде реализму должно придти новое идеальное искусство обращенное к проблемам вечности, а не к сиюминутным делам. Человек и природа - вот две такие проблемы, и ими должно заниматься искусство.

Мережковский выделил в качестве базовых элементов нового идеального искусства символы, мистицизм и импрессионизм. Он считал, что символы являются центральным элементом нового искусства. Они необходимы для того, чтобы <возвысить читателя от созерцания частного явления к созерцанию вечного>. Художник не должен выдумывать символы. Выдуманные, они похожи на мертвые схемы. Символы <должны естественно и невольно выливаться из глубины действительности>. Исходя из своих представлений о красоте и сущности искусства, Мережковский пересмотрел творчество русских и европейских писателей. В Байроне, Гете, Шекспире, Сервантесе и Ибсене, он увидел предшественников нового идеального искусства - символизма в равной мере как и в Пушкине, Гоголе, Гончарове, Тургеневе, Толстом и Достоевском. Желая показать, что символизм возник не на пустом месте, а имеет свои традиции, он обозначил две линии преемственности: европейскую и русскую. Русские и европейские корни символизма объединяет понимание красоты как вечного начала. В творчестве писателей, предшественников символизма, Мережковский увидел разные элементы нового идеального искусства. Гете, Шекспир, Сервантес, Гончаров и Гоголь ввели в искусство символы, Тургенев был занят поиском новой формы в искусстве. Его произведения наполнены импрессионизмом. Лев Толстой и Достоевский размышляли над содержанием нового искусства, говорили о религиозном чувстве. Народничество, свободное от утилитаризма, Мережковский считал течением, по духу близким к символизму. У писателей - народников - Кольцова, Некрасова, Глеба Успенского, Михайловского и Короленко - считал он, так же, как и у многих людей XIX в., разделены разум и чувства, знание и вера. Сознанием они уходят от красоты, стыдятся ее, а бессознательно, своими чувствами стремятся к ней, так как любят народ. Мережковский противопоставлял вдохновленную красотой народническую литературу <мужицкой литературе> - <условной, мертвой и сентиментальной>, отрицающей самостоятельное значение красоты и связанной с позитивизмом.

Воспитанное на утилитаризме отцов, молодое поколение литераторов, по мнению Дмитрия Мережковского, устало от традиционных ценностей общества, утверждающих <одну только правду земную, одну только правду социальную и экономическую, оторванную от правды Божьей>. В нем пробудилась потребность в идеализме, в вечном, в красоте. К новому поколению литераторов Мережковский причислили людей разных по возрасту, темпераменту и взглядам: В.М. Гаршина, А.П.Чехова, К.М.Фофанова, Н.К.Минского, С.А.Андреевского, В.Д.Спасовича и Вл.С.Соловьева. Общим для них было стремление к новому, отличному от традиционного. Однако это не позволило Мережковскому объединить их в одно литературное течение. Молодые литераторы, идущие к идеализму, говорил он, продолжают дело великих русских писателей. Они разрабатывают вечные темы в художественных произведениях и в критических статьях. С ними связаны надежды на возрождение русского языка и становление литературы как различных художественных школ, идейно объединяющих писателей и поэтов. Изучая новое поколение, Мережковский отмечал, что в нем сочетаются сила и бессилие. Сила его заключается в жажде идеализма, а бессилие состоит в том, что ему трудно противостоять обществу, воспитанному на утилитаризме, отрицающему идеализм и отвергающему всех, кто к нему стремится. <Очень может быть, - размышлял Мережковский о молодых литераторах, - что они погибнут, что им ничего не удастся сделать. Но придут другие и все-таки будут продолжать их дело, потому что дело - живое>.

Первая реакция критиков на освобождение народнической идеологии от утилитаризма и на символизм не была однозначной. Лидер народников Н.К.Михайловский рассматривал Мережковского как поклонника красоты, критиковал его за <неясность и незрелость> идей и отход от демократических позиций в сторону символизма, который, как он полагал, <слагается из умственной и нравственной дряхлости> и не отвечает устремлению человеческого духа к вечному и идеальному. Молодой журналист П.П.Перцов, приехавший в столицу из Казани в сентябре 1892 г., воспринял символизм и апологию красоты как идеи революционные , а редактор журнала <Северный вестник> А.Л.Волынский упрекал Мережковского за неполный отход от народнических идей: от <программы войны против искусства>. Не принял он и идею символизма, полагая, что для литературы нужен <гений поэзии>, а для того, чтобы использовать символы, - <талант философский, научный, гений широкого мышления>. В дальнейшем возобладало негативное отношение к творчеству писателя. Поток ругани был столь велик, что в нем тонули слабые голоса, раздававшиеся в поддержку Мережковского и нового течения в литературе. Даже много лет спустя, уже став общепризнанным мэтром, Мережковский никак не мог отделаться от мысли, что в обществе его творчество не принимают. <В русской литературе, - писал он в 1912 г., - встречали меня недоброжелательно, и недоброжелательство это до сих пор продолжается. Я мог бы справить 25-летний юбилей критических гонений безжалостных>.

2.Человек. Процесс переоценки ценностей осуществлялся Мережковским одновременно с воспитанием художественного вкуса публики. Избрав в качестве метода субъективную критику, наиболее подходящую для того, чтобы раскрыть красоту любого явления культуры, показать гениальность его творца и передать собственное отношение к искусству, писатель в период с 1892 по 1903 г. познакомил общество с творчеством лучших европейских и русских литераторов: Плиния Младшего, Монтеня, Гете, Г.Ибсена, Пушкина, Л.Толстого и Достоевского. Знаток античности, он перевел на русский язык трагедии Еврипида, Софокла, Эсхила и роман Лонга "Дафнис и Хлоя". Приобщение публики к европейской культуре происходило и через художественные произведения Мережковского. В стихотворениях, новеллах и романах он сумел тонко передать атмосферу античности и эпохи Возрождения, рассказал об их ключевых фигурах: Марке Аврелии, Леонардо да Винчи, Микеланджело. Мережковский раскрывал перед читателем удивительный мир красоты, богатый красками и звуками. Но несмотря на все его усилия отношение к нему критиков оставалось негативным. В фельетонах В.П. Буренина, публиковавшихся на страницах газеты <Новое время>, Мережковский фигурировал как литератор <Неспособный>; С.А.Венгеров определял его как <второстепенное дарование>, проповедника эгоизма и извращенных вкусов, а Б.Глинский - как <безнадежно и буйно больного>. Неприятие творчества писателя было предопределено негативным отношением общества к новым идеям. Воспитанное на традиционных ценностях, русское общество стремилось улучшить свое положение, радикально изменившееся после отмены крепостного права и проведения Великих реформ. Крайне политизированное и социально неустроенное, оно медленно двигалось по пути модернизации, лавируя между консерватизмом и либерализмом. Оно отвергало все новое, опасаясь его разрушительной силы. В глазах обывателей, ищущих покоя и благополучия, символизм был явлением противоестественным, нездоровым, поскольку он не укладывался в рамки их миропонимания, основу которого составляли любовь к семье, вера в Бога, здоровье и долг. Типичного символиста они представляли как <голого лохмача с лиловыми волосами и зеленым носом>. Огромное влияние на восприятие обществом обывателей символизма оказала книга <Вырождение> немецкого психиатра Макса Нордау, выдержавшая в России в конце XIX века несколько изданий. В ней все новые течения искусства провозглашались результатом деятельности <шарлатанов и авантюристов>, страдающих неврастенией и нуждающихся либо в изоляции от общества, либо в лечении. Обыватели требовали от молодежи почтительного отношения к традиционным ценностям. Отход от традиций вызывал у них гнев и раздражение. Типичным в этом отношении является ответ Н.К. Михайловского на призыв обратить внимание на <шепот> молодежи. <Я всячески прислушивался и прислушиваюсь к тому, что говорят молодые, по закону естества идущие на смену нас, стариков, - писал он Мережковскому. - Это ведь, опять же по закону естества, продолжение нашего собственного существования в обновленной форме. Но, к сожалению, я не могу симпатизировать произведениям большинства провозвестников нового, молодого. И прежде всего я не слышу "шепота". Напротив, - гром и молния; гром не из тучи, конечно, а из среды самоуверенных до наглости, невежественных, неискренних и неблагодарных людей>. Таким образом, противостояние символистов и общества с самого начала приняло характер конфликта <отцов и детей>.

Стереотипом, утвердившимся в общественном сознании, было ницшеанство Мережковского. Термин <ницшеанец> вошел в культурную жизнь России в 90-х годах XIX в. Он использовался как синоним понятия <символист> и носил оценочный, негативный характер. В идеях Ницше русское общество увидело силу, способную разрушить традиционную систему ценностей. Концепция немецкого философа о Сверхчеловеке, одиноком <суверенном индивиде>, обладающем огромной волей, была направлена против общества обывателей, переживавшего упадок, испорченного рабской моралью и религией. <Суверенный индивид> Фридриха Ницше выходил за пределы <добра из зла>, т. е. порывал с моралью и религией - с тем, что подчиняло человека обществу, сковывало его жизненные инстинкты. Преодоление <добра и зла> происходило при помощи любви и вражды, ненависти к врагам. Обретя свободу от общества, человек сам становился мерилом ценности всех явлений. В нем пробуждалась сила, увеличивались воинственные инстинкты, порождающие зло. Он наконец понимал, что необходимо иметь врагов и что любовь - чувство множественное, а <любовь к одному есть варварство: ибо она осуществляется в ущерб всем остальным>. Сверхчеловек обладал правом не нести ответственности за свои поступки. Все его силы направлялись на борьбу с идеалами общества обывателей. Переоценка ценностей, производимая <суверенным индивидом>, была для Ницше началом новой жизни, смысл которой заключался в ее <воле и власти>. Антидемократизм, аристократизм и стремление изменить мораль, господствовавшую в обществе, - эти элементы ницшеанской философии проявились у Мережковского уже в лекциях <О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы>, переработанных и изданных в 1893 г. отдельной книгой. Явно под влиянием идей немецкого философа он определяет оригинального писателя как человека, стоящего над толпой, как <власть имеющего> и уходит от традиционного понимания добродетели к пороку. Неприятие обществом символизма способствовало дальнейшей переоценке ценностей. Мережковский все дальше уходил от привычного понимания добра и зла, красоты и искусства. Он ощущал необходимость создания иной, бесцельной красоты и ради нее был готов идти до конца. В одном из стихотворений, ставшем программным для многих символистов, он заявлял:

      Мы для новой красоты
      Нарушаем все законы,
      Преступаем все черты.

Вдохновленный идеей <суверенного индивида>, Мережковский вывел человека за пределы общества и стал рассматривать его как самостоятельную величину, но в отличие от Ницше, переоценка ценностей у Мережковского не имела антирелигиозной направленности. Бог всегда занимал важное место в картине мира русского поэта:

      Ты - все. Ты - небо и вода,
      Ты - голос бури, Ты - эфир,
      Ты - мысль поэта, Ты - звезда...
      Тебя люблю, дышу Тобой,
      Когда умру - с тобой сольюсь,
      Как звезды с утренней зарей,

- писал он в 1892 г.

И искусство в целом Мережковский воспринимал лишь как <безнадежный плач человеческой души о Боге>. Поэт утверждал, что человек свободен как Бог. Природа человека двойственна: в ней соединяются добро и зло, дух и плоть. Усилием воли человек пытается приблизиться то к добру, то ко злу, но по слабости своей не может окончательно выбрать по какому пути идти. Над ним довлеет Рок. Богом предопределен конец каждой человеческой жизни. Он един для всех, вне зависимости избранного пути.

      И зло, и благо - тайна гроба.
      И тайна жизни - два пути -
      Ведут к единой цели оба,
      И все равно куда идти.

Страх перед смертью, перед неизвестностью, страх перед тем, что находится за пределами земного мира, определяет жизнь человека. Он ищет спасения и успокоения в религии или в науке. Страх перед смертью бесконечно усиливается от осознания человеком своего одиночества. В любви, в общении с людьми оно преследует человека, не дает забыть о себе. Но, если Ницше рассматривал одиночество как привилегию для избранных, людей, переступивших грань добра и зла, то Мережковский воспринимал его как удел всех людей. Для Мережковского одиночество было в равной мере результатом стремления человека к свободе и следствием кризиса современного ему общества, когда, как он считал, человеческий язык утратил коммуникативную функцию и общение между людьми нарушилось; слова перестали отражать правду, утратили смысл, и потому самые сокровенные чувства человека оставались невысказанными.

      Чуждое сердце - мир чужой
      И нет к нему пути!
      В него и любящей душой
      Не можем мы войти.

Языку слов Мережковский противопоставил более правдивый язык человеческих телодвижений, считая его более подходящим для выражения чувств. Он верил, что <один взгляд, одна морщина, один трепет мускула в лице, одно движение тела могут выразить то, чего нельзя сказать никакими словами>.

В современном обществе, полагал Дмитрий Мережковский, переживающем языковой кризис, человеку невозможно выразить чувство любви. Когда люди пытаются это сделать, они фальшивят. Мережковский выделял три типа любви. Первый тип - любовь, испытываемая человеком к человеку. Она носит деструктивный характер. Ее Мережковский характеризовал при помощи понятий <любовь> и <вражда>, которые использовал Ницше для того, чтобы вывести человека за пределы добра и зла. Но у немецкого философа любовь и вражда были <великим торжеством над христианством>, выходом в мир иной, а в понимании Мережковского эти два противоположных чувства соединялись в каждом обычном человеке. Противостояние любви и вражды, утверждал он, длится с глубокой древности. Любовь лишает человека свободы, и он перестает быть личностью. Она способна превратить человека в раба, если он слаб духом, или, если он сильный духом, в тирана. Такая любовь превращает жизнь двух людей в бесконечную борьбу, где сходятся воедино жестокость и наслаждение, стремление одного властвовать, а другого - обрести утраченную свободу.

      С каким коварством и обманом
      Всю жизнь друг с другом спор ведем,
      И каждый хочет быть тираном,
      Никто не хочет быть рабом.

Алголагния, по мнению Мережковского, одинаково присуща как мужчинам, так и женщинам, и исключительно редко встречаются люди, у которых этот комплекс начисто отсутствует. Любовь, распадающуюся на два элемента, борющихся друг с другом, способна преобразить только смерть, устремив все лучшие чувства, испытываемые человеком к человеку, в бесконечность.

Второй тип любви по классификации Мережковского - любовь к себе, третий - любовь к Богу. Именно они формируют личность. Бог, Абсолютная свобода является структурирующим элементом этих двух типов любви. Любить себя до конца, утверждал Мережковский, до последнего предела - это означает любить <себя не для себя, а для Бога>. Любовь к себе и любовь к Богу соединяют в человеке дух и плоть. Они превращают человека в цельную натуру, наделенную возможностью творить - в Сверхчеловека, Героя, который может реализоваться либо в действии, либо в созерцании. Они <разрушают старую жизнь, созидают новую>. Любовь к себе и любовь к Богу, соединенные вместе, представляют для человека единственную возможность преодолеть одиночество. Полюбив Бога и себя в Боге, человек сможет полюбить и людей. Он сумеет подобрать нужные слова для того, чтобы выразить свои чувства и приблизить к себе людей. Обретя цельность, люди начнут строить новую жизнь, в которой гармонично будут сочетаться творчество человека и творчество Бога.

Таким образом, идеи Мережковского о человеке близки к идеям Фридриха Ницше и в то же время далеки от них. Желание освободить человека от влияния общества сближает Мережковского и Ницше, а степень реализации этого желания отдаляет их друг от друга. Ницше произвел более радикальную ревизию ценностей, чем Мережковский. Он вывел человека за пределы добра и зла и сделал основой его жизни <волю к власти>. Человек же Мережковского находится в пределах добра и зла. Его жизнь определяет возможность творчества. Идею Ницше о Сверхчеловеке Мережковский воспринял как идею о преображенном человеке, идущем при помощи любви от одиночества к Богу. По мнению Мережковского, Ницше наглядно показал - в своих произведениях и лично - два пути, открывающихся перед человеком в современном мире: или умереть в одиночестве, или, уверовав в Бога, остаться жить вечной жизнью. <Сверхчеловек, - утверждал Мережковский, - это последняя точка, самая острая вершина горного кряжа европейской философии, с ее вековыми корнями возмутившейся, уединенной и обособленной личности. Дальше некуда идти: исторический путь пройден; дальше обрыв или бездна, падение или полет - путь сверхисторический - религия>.

3.Религия. В конце XIX - начале XX в. Русская православная церковь переживала кризис. Со времен Петра Великого она находилась под бдительным надзором светской власти. Постоянное вмешательство государства в дела церкви привело к замене духа свободы и творчества все разъедающим духом бюрократизма. Жизнь церкви остановилась в своем развитии, была сведена к закостенелой обрядовости. Вместе с государством церковь боролась с сектантством и атеизмом, при помощи цензуры вмешивалась в культурную жизнь общества, замедляя развитие литературы, науки и искусства. Всё это отталкивало интеллигенцию от церкви. Под влиянием материалистических идей, распространившихся в России во второй половине XIX в., часть образованного общества утратила веру в Бога, а другая часть вынуждена была искать выход своему религиозному чувству вне официальной церкви.

Переоценка ценностей, начатая в литературе, подтолкнула Мережковского к необходимости религиозной модернизации. В 1899 г. он вместе с женой, Зинаидой Николаевной Гиппиус, и близким другом, Дмитрием Владимировичем Философовым, создал "Союз Трех", свою маленькую церковь. Для священнодействия участники союза приобрели церковную утварь, сшили красные одежды с белыми бархатными крестами. Д.С. Мережковский и З.Н. Гиппиус создали молитвы, выработали определенный порядок чтений и действ. Собрания Союза проходили тайно. Мало кто знал о его существовании. Усилием воли участники союза стремились

      В силу бессилие преобразить
      Веру - со знанием, мысль - с откровеньем,
      Разум с любовию соединить.

Религиозные проблемы обсуждались Мережковскими как в узком кругу единомышленников, так и в литературном салоне, который обычно собирался по воскресеньям. В обсуждении участвовали В.В. Розанов, В.Ф. Нувель, Л.С. Бакст, А.Н. Бенуа, Н.М. Минский, П.П. Перцов, В.А. Тернавцев и многие другие писатели и поэты, художники, религиозные деятели и эстеты. На <воскресеньях> у Мережковских зародилась идея <создать открытое, по возможности официальное, общество людей религии и философии, для свободного обсуждения вопросов церкви и культуры>. Для открытия Религиозно-философского общества необходимо было заручиться согласием власти светской и власти духовной. 8 октября 1901 г. Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, В.А. Тернавцев, Н.М. Минский, В.В. Розанов, Д.В. Философов, А.Н. Бенуа и Л.С. Бакст нанесли визит обер-прокурору Святейшего Синода К.П. Победоносцеву, которому поведали о своем замысле. В тот же день их принял митрополит Петербургский Антоний Вадковский, и в скором времени последовало официальное разрешение. 29 ноября 1901 г. состоялось первое заседание Религиозно-философского общества. Председателем собраний был назначен епископ Ямбургский Сергий Страгородский. Номинально он руководил всей работой общества, а на деле мало вмешивался в ее ход. На каждом заседании избирался новый председатель, в обязанности которого входило руководить прениями. Вице-председателем Религиозно-философских собраний был архимандрит Сергий, ректор Петербургской духовной семинарии. В собраниях принимало участие около 200 человек. Официально посторонние на заседания не допускались, но, как сообщала З.Н. Гиппиус, каждый человек становился членом Религиозно-философского общества по первому же требованию. Членами собраний состояли представители интеллигенции: писатели и поэты, философы, литературные критики, художники и эстеты, и представители церкви: от белого и черного духовенства, а так же профессора и доценты Духовной Академии. Всего состоялось 22 заседания: 11 в 1901 - 1902 гг. и 11 в 1902 - 1903 гг.

Создавая Религиозно-философское общество, Мережковский и его единомышленники хотели дать возможность представителям церкви и интеллигенции лучше понять друг друга. Для интеллигенции был важен вопрос: <включается ли мир - космос и мир человеческий в зону христианства церковного, т.е. христианства, носимого и хранимого реальной исторической церковью?> После первого же заседания общества представители интеллигенции и церкви разделились на два лагеря. Иерархи православной церкви - епископ Ямбургский Сергий, протопресвитер И.Л. Янышев, духовник императора Николая II, и архимандрит Александро-Невской лавры Антонин возглавили лагерь традиционалистов. Они считали, что церковь в полной мере обладает истиной и развивается в соответствии с догматами. Мир - космос и мир человеческий являются неотъемлемой частью мира церковного, а потому <интеллигенции нет причин восставать против Церкви> и искать истину вне православия. Лагерю церковных традиционалистов противостоял модернистский лагерь. Его идеологами были Д.С.Мережковский, В.В.Розанов, А.В.Карташев и В.А.Тернавцев, утверждавшие, что церковь переживает кризис. Сосредоточившись на проблемах духа, церковь, считали они, отвернулась от людей, перестала интересоваться их проблемами. Она бюрократизировалась, лишив себя возможности развиваться. <От Ватикана до Берлина и Антиохии не осталось от христианства ничего, кроме умения "навести справку по книгам", - отметил на одном из заседаний Религиозно-философского общества В.В. Розанов, - и это библиотечно-административное христианство куда превзошло саддукейство и фарисейство>. Выход из кризиса модернисты видели в соединении мира человеческого и мира церковного, общественного и духовного. Церкви, полагали они, необходимо выработать религиозно-социальную доктрину. Церковь и интеллигенция - великие силы, имеющие огромное влияние на общество. Интеллигенция находится вне церкви, но часть ее жаждет веры, идет навстречу христианству. Объединившись с интеллигенцией, церковь сможет восстановить утраченные силы и вернуть к себе людей. В своем развитии она должна опираться на догматы и на религиозное творчество каждого человека, которое расширяет границы догмата и вливает в него <все новое и новое содержание>.

С самого начала в лагере религиозных реформаторов не было единства. Они сходились в необходимости немедленной реорганизации церкви, но расходились в вопросе о путях её возрождения. Группа А.В. Карташева и Гр. Петрова выступала за возврат церкви к традициям <Святой Руси>, к патриаршеству, а группа Мережковского, Гиппиус и Философова стремилась на основе православия создать новую религию. Мережковские заявляли:

      Великий грех желать возврата
      Неясной веры детских дней -
      Нам не страшна ее утрата.
      Не жаль пройденных ступеней.

Религиозное творчество, считали реформаторы, должно быть положено в основу модернизации церкви.

      Отдайся новым созерцаньям,
      О том, что было - не грусти,
      И к вере истинной - со знаньем -
      Ищи бесстрашного пути.

Мережковские и Философов мечтали о создании новой Вселенской церкви, которая объединила бы все человечество. Дмитрий Мережковский разработал теорию <Третьего завета>. В истории человечества писатель выделил три основных этапа, в каждом из которых существовало определенное религиозное царство. Во время первого этапа господствовала религия, отражавшая первичное неосознанное единство Бога - Объекта, и Человека - Субъекта. О смысле истины впервые тогда поведал Бог - Отец и люди зафиксировали его откровение в <Ветхом завете>. Во второй период произошел переход человечества из царства Бога - Отца в царство Бога - Сына. Иисус Христос дал людям <Новый Завет>, в котором он открыл смысл истины более подробно, нежели это сделал его Отец. На новом этапе истории произошло утверждение личности каждого человека, тогда как на первом этапе утверждалась Единая Абсолютная личность - Бог. К концу XIX в. историческое христианство исчерпало себя, перестало соответствовать религиозным потребностям человека, и потому, по мнению Мережковского, должно быть преодолено. Человечество, говорил он, стоит на пороге Нового царства - царства Святого духа. Смысл истины откроется человеку в Третьем Завете. Откровение Бога - Отца и откровение Бога - Сына соединятся друг с другом. Таким образом, историю человечества Мережковский сводил к истории религиозной жизни.

В свою историко-религиозную систему Мережковский включал и язычество, рассматривая его как этап, подготовивший появление и развитие христианства. Он утверждал, что <преображенное язычество включается в христианство>. Язычество раскрыло правду о земле, о том, что истина связана с плотью, в то время как христианство раскрыло правду о небе, духовную сторону истины. Дух и плоть противоположны друг другу и в равной мере святы. Церковь нарушила это равновесие. <Историческое христианство, - по мнению Мережковского, - усилило один из двух мистических полюсов святости в ущерб другому - именно полюс отрицательный в ущерб положительному - святость духа в ущерб святости плоти>. Разрабатывая проблемы духа, церковь ушла к аскетизму. Она удалилась от мира и его проблем. Историческое развитие для Мережковского - это противостояние языческого и христианского элементов и попытки их примирения. Окончательно, утверждал он, дух и плоть объединятся в царстве Святого духа, когда произойдет слияние католичества и православия в Единую Вселенскую церковь. Синтез духа и плоти породит <духовную плоть>.

Попытка примирить дух и плоть легла в основу европейского Возрождения. Микеланджело и Леонардо да Винчи - два титана Возрождения - сумели показать связь искусства и религии. Микеланджело раскрыл в своем искусстве тайну плоти, а Леонардо да Винчи - тайну духа. Рафаэль, идущий за титанами Возрождения, попытался соединить тайну духа и тайну плоти. Но он, по мнению Мережковского, не смог синтезировать их до конца. Он своим искусством лишь ослабил значение духа и значение плоти, принизил их. Противостояние языческого и христианского не было преодолено. Оно продолжало существовать и с каждым веком все больше и больше обострялось. В современном мире противоборство духа и плоти <отразилось на всех, в ком пробуждался дух Возрождения - от Гете до Ницше>.

В русской истории Мережковский увидел попытку решить проблему противостояния христианского и языческого элементов в реформаторской деятельности Петра Великого. К личности и делу первого русского императора у Мережковского было особое отношение. Вслед за западниками он понимал важность осуществленного Петром приобщения России к европейской культуре; вслед за славянофилами полагал, что отмена патриаршества и введение контроля светской власти над властью духовной привели к обмирщению православной церкви и к резкому изменению однобоко-духовной жизни русского общества, основанной на Домострое. Но в отличие от славянофилов и западников, Петр для Мережковского - личность религиозная, призванная решить всемирно-исторические задачи, единственный в русской истории Герой действия. Сосредоточив в своих руках власть государственную и власть духовную, он стал Человекобогом, Антихристом, так же, как стал им Наполеон, Герой действия европейской истории. <Удар Петра, - писал Мережковский, - разбудил лишь тело, удар Наполеона - душу России>. Петр ввел в русскую жизнь плоть. Он поставил Россию в один ряд с европейскими странами и дал толчок для ее дальнейшего развития. Наполеон пробудил дух: вывел из сна русское религиозное миропонимание. Реформы Петра I и нашествие Наполеона на Россию в 1812 г. подготовили почву для синтеза духа и плоти. Они заложили основы русского религиозного возрождения.

Центральной фигурой русского религиозного возрождения, по мысли Мережковского, был Пушкин. В его творчестве стихийно и бессознательно соединились языческий и христианский элементы. Русское религиозное возрождение по своей структуре противоположно европейскому. Синтез духа и плоти в нем предшествовал их разъединению и углублению. Натура гармоничная, Пушкин преодолел разлад веры и знания и, впитав в себя народную культуру, стал русским Героем созерцания. В его творчестве царит красота и ощущается спокойствие природы, гармония, характерная для греческого искусства. Пушкин принял Петра Великого. Он единственный из русских литераторов понял его религиозное значение в русской культуре. Он осознал, что Петр - явление народное. Все писатели и поэты после Пушкина - Гоголь, Тургенев, Гончаров, Л. Толстой и Достоевский - развивали только одну, христианскую сторону в искусстве. Языческая половина осталась им непонятна и потому они не могли принять Петра. Они отвернулись от него, отошли от всей русской культуры. <В сущности, - констатировал Мережковский, - вся последующая история русской литературы есть история довольно робкой и малодушной борьбы за пушкинскую культуру с нахлынувшей волной демократического варварства, история могущественного, но одностороннего воплощения его идеалов, медленного угасания, падения, смерти Пушкина в русской литературе>. Все русские литераторы, писал он, утратили целостность, гармонию. Они лишены героизма, сильной воли. Из всех русских писателей Лев Толстой и Достоевский ближе всего стоят к Пушкину. В своих произведениях Толстой показал красоту человеческого тела, выявил взаимосвязь плотского и духовного. В нем сильно язычество, но <не светлого, героического типа, а темного, варварского>, наполненного презрением к культуре. Достоевский изображал человеческую личность и ее духовное развитие, происходящее под воздействием добра и зла. Он раскрыл религиозную сущность личности и этим приблизил себя к русскому Герою созерцания. Однако, презирая европейскую языческую культуру, Достоевский отдалил себя от Пушкина.

И тем не менее для Мережковского Лев Толстой и Достоевский - <тайновидец плоти> и <тайновидец духа> - титаны русского религиозного возрождения. Изображая дух и плоть, они подвели историю к новому синтезу, который неминуемо должен произойти по закону диалектического развития. Новое соединение языческого и христианского, считал Мережковский, значительно превзойдет Пушкинский синтез, потому что будет сознательным. В символистах Мережковский увидел людей, способных осуществить синтез плоти и духа. Они - предвозвестники конца старого мира - обрели индивидуальность и довели ее до крайности, впитав в себя все лучшее из европейской мысли, включая идеи Фридриха Ницше.

Осознавая важность своего положения в историческом процессе, Мережковский и его единомышленники скромно оценивали свои силы:

      Пред скорбию чужой молчать обречены,
      Мы так беспомощны, так жалки и смешны,
      Когда помочь другим пытаемся напрасно.

Спасение для них было немыслимо без Христа, Свободной Абсолютной личности, личности сильной, в противоположность всем людям, которые часто теряют веру, разочаровываются в своих идеях.

      Утешит в горести, поможет только тот,
      Кто радостен и прост и верит неизменно,
      Что жизнь - веселие, что - все благословенно;
      Кто любит без тоски и как дитя живет.
      Пред силой истинной склоняюсь я смиренно;
      Не мы спасаем мир: любовь его спасет,

- писала Зинаида Гиппиус.

Спасение Мережковский мыслил как событие всемирное и наднациональное. Однако, он говорил и об избранности русского народа, в литературе которого произойдет синтез христианского и языческого элементов. В начале XX в. Мережковский по-прежнему оставался верен идее соединения интеллигенции и народа. Он смотрел на народ как на великую силу, способную к экономическому развитию и духовному преображению. Он отказался от эстетизации понятия народ, и наполнил его новым содержанием. Русский народ стал восприниматься Мережковским в качестве силы религиозной. Вера народная, полагал он, стихийна и бессознательна. Позднее, возвращаясь к своему давнему спору с народничеством, Мережковский утверждал: <Нам незачем было идти к народу: он сам шел не к нам, а к нашему; он был сами мы, в нашей первой религиозной стихии; мы были он, в его последнем религиозном сознании. Ни он без нас, ни мы без него ничего не сделаем>.

Модернизируя христианство, Мережковский вновь столкнулся с политикой, от которой он в начале 90-х годов XIX в. бежал в эстетику. Религия и политика переплелись в русской истории ещё в средние века. Занимаясь одним, невозможно было не затрагивать другое. Из искусства в сферу религии Мережковский перенес идею свободы творчества. Каждый человек, по его мнению, обладает правом самостоятельно выбрать форму общения с Богом. Свободу религиозного творчества человека не должны ограничивать ни общество, ни государство. На Религиозно-философских собраниях, где обсуждалась проблема свободы совести, Мережковский вместе с князем С.М.Волконским и В.В.Розановым требовал отменить преследования за отпадение от православия. Апеллируя к Библии, трудам Святых Отцов, они убеждали участников собраний, что свобода совести не противоречит христианскому миропониманию, и потому церковь не должна преследовать инаковерующих при помощи государства. Любовь к Богу не совместима с насилием. <Где Христос - там нет насилия, - говорил Мережковский, - принцип насилия лежит в демоническом начале. Христос с насилием и рабством - это Антихрист>.

При обсуждении вопроса о свободе совести группа Мережковского встретилась с сильной оппозицией церковников. В.М.Скворцов, С.А.Соллертинский и В.А. Тернавцев утверждали, что в России существует свобода вероисповедания и в законодательстве за нее не предусмотрено наказаний. Правда, свобода для них была возможна только в православии. Они выделяли два типа свободы совести: внутренний, или истинный, и внешний, ложный. Модернисты, по их мнению, требовали утвердить свободу внешнюю - <свободу отрицания>. Более радикальную позицию занимали церковные иерархи. Тесно связывая будущее церкви с государством, они наделяли светскую власть широкими полномочиями в защите власти духовной. Все религиозные поиски они считали путем от Христа, соблазнами, которые необходимо уничтожать. <Они функционируют, следовательно, существуют. Но они не имеют права существовать>, - говорил о <соблазнах> архимандрит Антонин. Отход от православия не может быть оправдан никакой идеей.

Дискуссия о свободе совести и связанной с ней проблемой взаимоотношения церкви и государства довольно быстро вышла за пределы Религиозно-философских собраний. Модернисты и церковные традиционалисты спорили друг с другом в петербургских салонах и на страницах газет и журналов. Все больше и больше людей вовлекалось в споры и вынуждено было определять свое отношение к кризисной ситуации в Русской Православной церкви. Свободомыслие интеллигенции и широкое распространение дискуссии вызвали недовольство государственной власти и церкви. 5 апреля 1903 г. по распоряжению обер-прокурора Святейшего Синода К.П.Победоносцева Религиозно-философское общество было закрыто. Но остановить дискуссию, которая, перекинувшись в общество, разгорелась там с невероятной силой, власть не смогла.

Дискуссия о свободе совести, о взаимоотношении интеллигенции и церкви, государства и церкви, способствовала становлению новых идейных позиций Мережковского. Религиозный модернизм и активная общественная деятельность стали итогом переоценки старых ценностей, которую последовательно из года в год осуществлял писатель. Путь Мережковского от литературы к религии не был уходом в сторону от литературы. Это был путь к синтезу литературы и религии, в котором религия являлась структурообразующим началом.

Валерий Семигин


Посмотреть комментарии[1]
 Copyright © 2000-2015, РОО "Мир Науки и Культуры". ISSN 1684-9876 Rambler's Top100 Яндекс цитирования